Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Совнаркома. Предприятие-то не чужое, Володя, а наше, работающее в общих интересах. На коммерческих началах? Но это значит, что оно работает оперативно, без косности и бюрократизма, для удовлетворения общих потребностей. Работающее прибыльно? Но это значит, что оно не только покрывает свои затраты, но и создает накопления, без которых мы сразу пропадем. Нам нужно мно-о-ого прибыли!

Трудности сбыта, по-твоему, вызваны нераспорядительностью хозяйственников? А откуда сама нераспорядительность? Не присуща ли она определенному способу планирования и организации работы?

Ужас!

Книги у Густова разбросаны где попало: на подоконнике, на шкафу, на радиоле. И у кого из институтских найдешь портрет женщины от пола до потолка?

— О, я за ней побегал! — хохочет Густов.

Рассказываю отцу о птицах и перьях.

— Брать идею по весу? Без перьев?.. Но встречаются птицы, вся ценность коих в оперении.

Папанька у меня мудрый.

3 июля. Море без света — лужа.

Мы шли мимо этой лужи в Текос смотреть водопад. Мы — это четверо и одна. Туристы из нас никудышные. Никто не мог элементарно рассчитать время. Пошли в три, надеясь вернуться засветло, а идти пришлось десять километров. Туда шли весело, с километр берегом моря.

Андрюша Крупкин шел молча, изнемогая от быстрой ходьбы. Он охотно вернулся бы назад.

Мы шли к водопаду по высохшему руслу горного потока, по белым камням-голышам. Худенький ручеек то бежал по самой середине русла, то надолго уходил под гальку.

Водопада, в сущности, не было: нельзя же назвать водопадом струйку воды, бегущую по гладкому монолиту, пусть даже с высоты тридцати метров.

Мы сели на голый, как кость, ствол рухнувшего сверху дерева, развязали мешок и стали подкрепляться.

Струя падала с удивительно красивым звуком. Он рождался в том месте, где ложе водопада образовывало ступеньку. На эту-то ступеньку и падала вода.

Вместо того чтобы возвращаться, мы стали жечь костер и печь картошку.

Ночь упала неожиданно, будто камень со склона. Через какие-нибудь четверть часа над ямой водопада, над самыми нашими головами нахально сверкали жирные звезды. За чертою костра мы не видели даже стен колодца, где оказались. Возвращаться обратно в темноте по руслу через завалы и нагромождения камней значило поломать ноги. Но стоило ночью пойти дождю, как мы погибли бы. С гор по руслу с ревом устремились бы такие потоки воды, которые бы все смели на своем пути.

Пока держали совет, стало совсем холодно, мы в своих рубашках буквально дрожали. От ледяных брызг водопада невозможно было укрыться. Пусть метр в час, но нужно было идти. Собрали все выброшенные газеты, взяли палки и двинулись.

Мы ощупью переползали через огромные глыбы, изредка зажигая газеты. Я шел впереди, вымеряя палкой глубину впадин с водой и нащупывая камни, на которые можно было бы поставить ногу. Самым кошмарным был первый отрезок пути, от водопада до поворота русла, около километра. Мы падали на скользких камнях, но, к счастью, серьезных ушибов никто не получил. Когда выбрались из теснины и стал виден месяц, мы совсем повеселели.

Но тут снова большая впадина с водой. Я взял Людмилу на руки и перенес, но когда за поворотом опускал на землю, ей показалось, что она теряет равновесие, и она обхватила меня руками за плечи. Прохладные голые руки. И в это время, к своему стыду, я безотчетно прижался губами к ее нежной щеке. Она испуганно встала и, прихрамывая, пошла сама. По белой плотной гальке двигаться было легко, словно по асфальту.

Я молчал, подавленный своей беспутностью. Она шла, избегая встречаться со мной взглядом. Оживилась только вблизи дома.

— А знаете, — со смехом сказала она, — барана-то в Латвии выпустила я.

В Латвии (мы были там две недели) мы купили на шашлыки молоденького барана. Когда везли его в лодке по Лиелупе, он брыкался, занавозил всю решетку, а потом притих и так жалобно смотрел на нас, такими чистыми, ясными глазами, что Людочка объявила, что шашлыки есть не будет.

На берегу его привязали к дереву поясом от Андрюшиных брюк и стали собирать сушняк, а когда вернулись, барана не было. Он исчез вместе с поясом. Мы облазили весь лесок, но баран оказался не таким уж бараном, как мы предполагали: наши ласковые призывы он оставил без ответа.

До самого магазина в Майори Крупкин поддерживал руками штаны, чтобы не спадали.

— Ничего, Андрей Мартынович, — утешал его Степичев. — За похищение твоего пояса баран примет смерть. За этот поводок его сразу и поймают.

Когда подошли к курортному Майори, я тоже не удержался:

— Ты бы. Андрей Мартынович, поддерживал кюлоты одной рукой. Вдруг знакомый встретится, может, шляпу придется снять.

Крупкин усмехнулся одними губами.

— Ты меня так заразил своим весельем, что я хочу его продолжить, — сказал он. — Помнишь камешек, который ты тащил вчера в сумке и обнаружил только на привале? Почтенный был камешек, килограммов на пять. Так это я его туда положил.

— Андрюша! — со смехом воскликнул Степичев. — Покопайся за пазухой. Может, там и для меня камешек есть? Так ты, пожалуйста, выбрось. А насчет барана я уж больше не буду. Бог с ним. Глупое животное.

Снова хохот.

Впрочем, Крупкин смеялся ненатурально. Камешек против меня он, конечно, держит.

Зато Степичев — отличный малый. Он, кажется, помог мне понять если не математику, то математиков. Работал в деревне учителем и двенадцать километров ходил после уроков на станцию, чтобы поехать в город и получить у профессора консультацию или показать ему решение задачи. Откопал где-то, что в Японии решалась задача, но была брошена. Профессор не советовал ему заниматься ею. Степичев поехал в Москву, нашел статью в библиотеке, перевел (она была на немецком) и стал решать.

Но едва он опубликовался, как прочитал в реферативном журнале, что японец выплыл из небытия и решил несколько частных вопросов той же проблемы. И с того дня у Степичева с этим японцем началась жизнь наперегонки: то один вырвется вперед, то другой. Обоим уж и свет не мил, вся жизнь бегом. Их в литературе теперь вместе упоминают.

На голове у него две природные зоны: пустыня и тайга. Одна половина головы совершенно голая, а затылочная покрыта буйной растительностью. Кажется, что все волосы с первой перебежали на вторую.

Вчера в Архиповке, на веранде, где нам хозяйка отвела пристанище, Андрюша взял баян.

Над низкими хребтами стояли тронутые закатом неподвижные облака. Море блистало голубым, без единой морщины лаком. Солнце висело низко. Под ним на воде пылал огненный остров.

Не знаю, хорошо или плохо он играл, но мне показалось, что внутри у меня все