Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Но он давно уже чувствовал, что силы его иссякают. Новые события, дела, задачи пугали его сильнее, чем прежде; он знал, что за ними будут другие, еще более тяжкие труды; знал, что новую волну тоже придется встречать грудью.

Им овладело чувство тоски и жалости к себе.

Прежде он никогда не стал бы раздумывать над тем, стоит ли ему ехать куда-то или предпринимать что-то, если бы у него оставалась хоть капля надежды на успех. Прежде он сразу бы помчался туда, где мог бы подтвердить или опровергнуть свои подозрения. Раньше он верил в себя, в свою интуицию.

Теперь же, вот сию минуту, решив, что нужно послать людей в райцентр, Окаемов с тоскою думал, что поездка будет пустой, и эта мысль погашала и радость от принятого решения, и уверенность в том, что оно правильно и необходимо.

Назойливо напомнил о себе телефон. Окаемов медленно снял трубку. Скоро на его сердитое лицо легло выражение брезгливого ожидания минуты, когда собеседник наконец сделает паузу в своей пространной речи. Конца фразы не дождался.

— Вы вот что, Аркадий Васильевич, вы эти звонки бросьте. Я вам не сват, чтобы всякие справки наводить и чужие дневники читать. Вы, верно, и сами лучше меня знаете, отчего это он… Володя, глядишь, еще ничего такого и делать не собирался, а вы уже догадывались.

— Слово чести, не подозревал. В последний день такой веселый был, шел с одной студенткой. Моя супруга видела. Такой веселый…

— С какой же студенткой?

— С Таней Шелковниковой.

Окаемов, готовый пожелать ассистенту личных и служебных успехов, задержал трубку возле уха, но Лавров опять соскользнул на тетрадь, в которой, «возможно, что-нибудь есть такое, знаете…»

— У вас ко мне все? — спросил Окаемов. — Вот и хорошо. Крепкого вам здоровья.

Уже запросто звонит, как приятелю. Подполковник будто предчувствовал, что ни к чему хорошему услуги таких людей не приведут. Но — слава. Прямо все уши прожужжали о том, что стоит Володе Столбову взяться, и дочь одолеет конкурс… А Портнов тетрадь утаил неспроста. Может, уже и подозревает что-нибудь несуразное. Возьми у него сейчас дневник и отругай — он и вовсе укрепится в глупости. Слушок по райотделу пустит, а там, глядишь, и дальше. А взгляд ясный. Окаемов пододвинул к себе папку с утренней почтой, но не раскрыл.

Несут бумаги охапками, никакого перерыва. Ушли годы, ушла молодость, закаты, весны — ни черта не видел. Одна служба. Пока бегал за жуликами, дочь беспризорной росла. В детсаду со сторожихой компот вечерами доедала и сказки дурацкие слушала, ни разу вовремя домой не взял. А в выходные больше на улице, с подругами. А теперь требуют, чтобы у нее пятерки были на вступительных. Люди своих в секции разные, на музыку, а у него вон какая музыка: звонят хлюсты. Единственное, что у него было, — чистый мундир, и тот могут забрызгать. Не нажил ни машин, ни дач, ни сбережений. А все жена. Точила, как ржа. «Неужели за тридцать лет не заслужил?» Заслужил. Теперь у него друзья — ученые. Может, они навар снимали… гнусь.

Грузно встал, подошел к распахнутому окну. Листья тронутой багрецом березы дрожали от частых капелек дождя. Один оторвался и тяжело ткнулся в подоконник. Окаемов взял его, долго разглядывал. Листок был в пятнах ржавчины и в одеревеневших прожилках.

Вернулся к столу, набрал номер. Долго никто не подходил. Уже хотел положить трубку, как послышался голос.

Семен Семенович, когда требовалось, умел быть обходительным. Соболезнование прозвучало самым душевным образом. Уже прощаясь, будто невзначай пришло, спросил Петра Ивановича о дневнике, но Столбов, казалось, не понимал, о чем речь, и продолжал благодарить Окаемова за искреннее участие.

— Дорогой Петр Иванович, — сказал подполковник. — Мы с вами люди занятые. Можно ли прикладывать дневник к делу или нет? Это нужно сказать сейчас же. Потом будет поздно.

Профессор, оказывается, давно осознавал проблему и не видит никаких оснований для беспокойства. Записи в дневнике не свежие, а свежие не сохранились.

— Значит, не сохранились? — переспросил подполковник.

— К сожалению, — сказал Петр Иванович.

Распрощались.

Окаемов с минуту смотрел в сероватую наволочь за окном. Потом решительно смахнул со стола забытый ржавый листок. Тетрадь тетрадью, а в деревню кого-то надо было посылать, хотя бы для того, чтобы не упрекать себя потом в безволии.

«Семенихина, Васютина, Поливанова? — перебирал он и неожиданно решил: — Портнова». Можно было не сомневаться, что этот бывший шофер ощетинится: мол, он не инспектор уголовного розыска, у него, мол, следственные дела и разные там экспертизы и фигли-мигли. Окаемов испытывал прямо-таки потребность поставить его в рамки, принудить его делать не то, что ему нравится, а то, что нужно. Да и требовалось потолковать.

В ту минуту, когда его позвали, Николай Портнов был занят выпиской повесток. Он с неохотой оторвался от этого незатейливого занятия, которое чем-то нравилось ему: может быть, тем, что, внося фамилию в бланк, указывая улицу, номер дома и квартиры, назначая день и час явки, Портнов испытывал чувство, близкое к волнению. Он рисовал себе вызываемого, невольно представлял себе встречу с ним, и сердце порою сжималось от предчувствия схватки.

Вызов к Семену рассердил Портнова. Прихоти Семена выбивали из колеи столь же основательно, как и выезды на место происшествия. Семен взял за привычку гонять следователей вместо инспекторов и участковых, не считаясь ни с их планами, ни с вызванными людьми. Портнов сжал губы, нетерпеливо встал, потом, чтобы взять себя в руки, пододвинул к себе бланк повестки. Отлично зная, что Семен ждет его, Портнов сел и неторопливо стал заполнять верхнюю строку: «Ассистенту Лаврову Аркадию Васильевичу».

Проставил дату и часы, расписался, отложил повестку в стопу готовых и только тогда встал. И уже с ясной головой подумал, что входить с Семеном в ближний бой — значило надолго вывести себя из того благоприятного расположения духа, без которого немыслимы хорошие допросы.

«Буду спокоен и даже любезен. Пусть его схватят желудочные колики, старого борова», — подумал он.

В кабинет Окаемова он вошел почти весело.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Окаемов внимательно посмотрел на Портнова поверх круглых очков. По глазам и улыбке он видел, что Портнов уже составил себе мнение если не о содержании того, что ему скажут, то о том, что сказанное не будет умным, и снисходительно решил терпеть глупость начальства.

«Смеется надо мной, молокосос».

Все ему просто и ясно. Будто пришел не из гаража, а из вышестоящей организации. Не стесняясь, судит обо всем. И