Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

«Корифей» было любимым словом Окаемова. Теперь, наверное, он хотел бы забыть, что это слово было произнесено. Ему бы очень не хотелось, чтобы в райотделе узнали о том, как он искал запчасти.

— Видел, Миронов? Я говорил, что я везучий при дожде. У меня в дождь все получается, — говорил Тягниряднов. — У меня…

— Сидел бы ты, не трепал языком, — оборвал его Окаемов.

Наверное, для того, чтобы участковый не досаждал ему неуместной и обидной болтовней, Окаемов через полчаса отослал его на машине сахзавода в город: поручил сопровождать задержанного и вещественные доказательства.

— Да смотри не упусти, — сказал он хмуро. — Не гляди, что его соплей перешибить можно. Он прыткий. По оврагам и посадкам не догонишь. Понял?

— Понял, товарищ подполковник.

— Ну, поезжай. А мы тут кое-какую документацию оформим.

Окаемов чувствовал, что в нем слишком много накопилось неприязни к вору и что он столь раздражен его наглостью, что будет спрашивать его совсем не о том и не так, как это нужно для успешной беседы, и что один вид преступника, насмешливый, только ждущий слова, чтобы сказать дерзость, а может быть, и оскорбить при всех, будет выводить его из себя. Все это удержало Окаемова от допроса задержанного.

«В райотделе Голубничий допросит. Этот как клещ вопьется».

Того, кто прятал запчасти, допросили на месте. Раскосый, щуплый, с каким-то нелепо доверчивым, даже привязчивым взглядом, он вызывал впечатление умственно отсталого. Можно было только недоумевать, из-за какой прихоти его выбрал себе в приятели пижонистый Пля-Пля.

Впрочем, специальностью он владел не такой уж простой: сменный дизелист в соседнем доме отдыха.

На вопрос Голубничего, что они собирались делать с запчастями, он ответил, что хотели превратить железки в бумажки, а на вопрос, боялся ли он милиции, сказал, что Пля-Пля уговорил его не дрейфить. «У милиции, говорит, вещество мозга серое».

— А оно какое оказалось? — спросил Голубничий. — Вот такое? Серое с двумя просветами? — Он показал на широкий погон Окаемова.

Задержанный радостно заулыбался, довольный тем, что приезжие смеются и что смех этот вызвал он.

— А еще что он говорил? — весело спросил Голубничий.

— А еще он говорил, что заставит милицию валерьянку пить.

Красивое лицо Голубничего растянулось в презрительной улыбке.

— Собака лаяла на дядю фрайера.

Подполковник весело хмыкнул.

— Ладно, Голубничий. Отпусти этого фрайера под поручительство родителей. Пусть пока дизель крутит. А там суд решит.

Дождь перестал еще в середине дня. Ко времени отъезда совсем распогодилось. Асфальт снова сделался серым, и только по обочинам и в неровностях дороги стояли лужи, словно по шоссе недавно прошла поливочная машина.

Шелковым нежно-зеленым бархатом шевелилась под ветерком низкая озимь, качались листья золотой кукурузы. По дороге бежали машины со свеклой. Попался огромный «К-700», тянувший длинную, словно вагон, тележку — наверное, сразу тонн пятьдесят.

Когда стали проезжать лесные полосы, горевшие яркими осенними красками, Окаемов предложил выбрать местечко перекусить: не ели с утра. Остановились в лесной полосе, близ кукурузного поля. Пока шофер расстилал брезент, Окаемов прохаживался поодаль, разминая ноги.

— Ты уж не рассказывал бы, что ошибся он, не срамил бы старика, — сказал Голубничий Портнову. — Были бы уж вещи, а то так, старые железки. Да и с кем не бывает…

Портнов ответил, что не видит, о чем бы можно было рассказывать, воротившись в райотдел.

«Наверное, Семен попросил», — догадался он.

Пристроились покучнее по углам брезента, стараясь не вымочить брюк о влажную траву. На середине брезента в окружении снеди стояла бутылка коньяку.

— Ну что ж, ребята, давайте по маленькой. Хоть измызгались мы, но не без пользы, — сказал Окаемов.

Стакан был один. Выпили по очереди.

— А все-таки, хоть убей, не пойму, откуда такая наглость, — сказал Голубничий, одолев основательный шмат сала. — Только подумайте: звонить в милицию о том, что собирается сделать очередную пакость! Замухрышка — и такое! Десятилетку кончил…

— Ну я тебе скажу, тут грамотность и школа ни при чем, — проговорил Окаемов, достав ножичком из банки кусочек сайры. — Ты знаешь, у него папаша какой? На драной козе не подъедешь. Если не знаешь, скажешь, директор треста — такой надутый. Он тебе двух слов без выверта не скажет. Все обязанности, какие лежат на милиции, разъяснит. Вот и сынок такой же. Дадут ему сейчас срок, думаешь, исправится? Только злей станет. Как собака на цепи. Совсем озвереет. Я бы таких вообще не выпускал. Отбыл срок, а его еще на один, в отдаленную местность, где климат посуровей. А у нас ведь как теперь? Все в своей области, а к ним папаши и мамаши с полными сидорами каждую неделю, как в дом отдыха. Почему же не сидеть! Кино тебе, телевизор, школа, курсы, самодеятельность разная.

Окаемов взял большое яблоко и с хрустом надкусил его.

Портнов, услышав о собаке и цепи, осторожно возразил, что здесь, пожалуй, нет сходства и что человек, хоть и плохонькую, но имеет голову, и в эту голову в принципе можно вбить хорошие мысли.

Подполковник полулежал на брезенте, опираясь на локоть и расстегнув китель, чтобы туго натянутые на животе пуговицы не стесняли его.

Он швырнул в кусты огрызок яблока и улыбнулся.

— Знаю, знаю: человек — это звучит гордо. Не угадай я по голосу этого человека, он бы мне целый месяц гордо звонил, пока бы десятка два краж не понавешал и пока бы меня инфаркт не хватил.

Окаемов был доволен тем, что негодяй, лишивший его уверенности в себе и унижавший его своими звонками, наконец пойман.

— Ты говоришь вот: школы, лекции, докладики, — продолжал Окаемов. — И в колонии ему лекции, и дома. Время мы только дорогое тратим на них. Профилактика! Главная профилактика — это вовремя поймать и изолировать его, не дать ему новое преступление совершить, не дать ему втянуть в шайку новых сосунков. Вот где, Портнов, наша профилактика. А то вот пошел я на телевидение и, как школьник, заикался. Их лекциями, Портнов, не проймешь. Слова — они словами и останутся. Не согласен? А ты что же предлагаешь?

— У меня, Семен Семенович, вышка пониже, у меня конкретный человек. Папка моя должна быть как история болезни. Нужно показать истоки и ему самому, разобраться без злобы. Теперь все грамотные. Глядишь, иной и задумается. Да и жизнь надо улучшать, культуру. Вы ж лучше меня знаете.

— Не свои слова ты говоришь, Портнов. Книжные. Вспомни, что в Индии случилось. Поймали в лесах двух девочек. Одна почти невеста, лет четырнадцати-пятнадцати, а другая что-то лет семи. Волки их выкормили и воспитали. Облик у обеих вроде бы и людской, а людьми их сделать так