Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

распахнуто и все видят, что у меня там. Хотелось уйти, и невозможно было не досидеть. Старался ни с кем не встречаться взглядом. Людмила на меня не смотрела, но Андрюша был хмур и неожиданно перестал играть.

Смычок все понял: он затих,

А в скрипке это все держалось.

И было мукою для них,

Что людям музыкой казалось.

Мне, пожалуй, нужно складывать свой рюкзак».

Портнов отложил тетрадь. В доме напротив появились среди блеска огней темные пятна.

Лейтенант запер дневник в сейф и зашел к дежурному.

За столом уже сидел Тягниряднов. Весь дежурный наряд был новый. Почти одновременно с Портновым в комнату с улицы после сложного маневрирования дверью и собственными ногами вступил щуплый мужичонка.

— Здравствуйте, кого не видел.

— А кого ты сейчас-то видишь? — сказал Тягниряднов.

Мужчина достиг барьера и укрепился около него.

— Стал на якорь?

— С горя я. — Мужчина старался попасть взглядом в Тягниряднова. — Жизни нету. Сосед говорит: голову тебе отрублю.

— Свободно может, — серьезно сказал Тягниряднов. — Шея у тебя тонкая.

— Так мы в разных комнатах живем, а вот лезет. Ты, говорит, пьяница, пузырешник, ты, говорит, обеспокоиваешь меня. Ты, говорит, аверьянку пьешь. Пришел сейчас, стучу, а он: «Ты опять пьяный?» Закатал мои вещи в плащ и вышвырнул в коридор. Я, говорит, за себя не отвечаю: отрублю голову, как писклоку…

— А сколько ты сейчас капель выпил?

— А я их не считал, мне пятнадцать капель не помогают…

— Тебе два пузырька помогают? А топор у соседа есть? Он хоть один раз брал его в руки?

— Не знаю. Может, нету. А зачем топор? Он же растервенный, он и так может…

— Ну вот что… Оснований для вмешательства нет.

— Ну, спасибо. Значит, можно идти? А куда? Под забор ночевать? Я и так ночевал. Жена не пускала. А теперь она съехала от меня, все забрала, даже замок вывернула. Я на плаще сплю. А теперь и в голую комнату не пускают. Вот, значит, как.

— Ночлег мы тебе найдем. Отвези его, Костин, в вытрезвитель, а завтра на свежую голову разберемся. От алкоголизма лечился?

— Ну и что, как лечился?

— А то… Долечиваться надо.

— А вы, стало быть, лекаря?

— Чудак-человек, — сказал Тягниряднов. — Ну зачем тебе домой, зачем на смерть идти? Мы ж тебе добра хотим. Отвези его, Костин.

Портнов кивнул всем и вышел в полутьму вечернего города. Он любил вечерние часы. Вечером, когда все второстепенные звуки стихают, проступают главные шумы: гул электростанции, сдержанный лязг механизмов в заводских корпусах, крики тепловозов и электровозов, тянущих тяжеловесные составы.

Только вечером, наедине с тысячами электрических глаз, ты и сам освобождаешься от второстепенных мыслей, шумов и тебе являются главные мысли. Они хранятся в тебе и днем, но шумные события делают их неслышными, как неслышны при свете дня сухие листья, которые шуршат сейчас по мостовой.

Лишь вечером ты начинаешь думать, что ты не только милицейский служащий, работающий из-за денежной нужды, но и искатель истины. Истина — не хлеб, но хлеб без нее горек.

Портнов стал спускаться по гранитным ступенькам вниз, где на срезанной вершине холма, скрепленной корнями корявых дубов, стоял его дом.

10

Об этих звонках подполковник Окаемов никому из подчиненных не говорил. Было стыдно. Вот уже третий раз один и тот же голос с хамским подхихикиванием уведомлял его по телефону, что сегодня он снова угонит машину. Можно было не сомневаться, что обещание свое он выполнит, как выполнил два предыдущих.

Начались звонки сразу после выступления Семена Семеновича по телевидению. Речь свою подполковник прочитал по бумажке, спотыкаясь на незнакомых словах и делая неверные ударения. Он сознавал, что участвует в нелепом спектакле и читает непривычные, напыщенные слова, но произносить обычные, всем понятные ему казалось еще страшнее.

Может быть, этот тип слышал его и решил, что Окаемов постарел и уже ничего не стоит. А может быть, он, Окаемов, заболел мнительностью и звонки неизвестного молокососа, не отсидевшего на своем веку и пятнадцати суток, без всякой причины связывает со злосчастным телевизионным дебютом?..

За окном моросил дождь. Листья березы дрожали под ударами капель. Около гаража грустно мок чей-то мотоцикл.

Окаемов положил тяжелую старческую ладонь на трубку телефона, но на минуту задумался, уставившись на круглый, словно берет, зеленый абажур пятидесятых годов. Он был как пловец, которому долгое время удавалось обманывать обгонявшие его волны, увертываться от них, но вот они все-таки стали накрывать его, и он задыхается, стараясь вынырнуть и восстановить дыхание. Ему еще долго плыть, ему нельзя тратить без пользы ни йоты энергии, ибо силы уже на исходе.

Лучшая часть жизни прошла в изнурительной войне, в войне без роздыха и оглядки: кражи, группы, шайки, удачи, неудачи. Он знал в районе сотни, а может быть, и тысячи людей. Стоило назвать фамилию, как он спрашивал: «Это какой? Тот, что…» Ему был знаком в районе каждый дом, поворот, переулок, тупик. Он знал, когда и кто все это строил и перестраивал. Идя по улице, он знал, что киоск на углу Стрелецкой и Верхней обворовывали пять лет назад, что на перекрестке Кузнечной и Коломенской была автоавария. Преступники приходили и уходили, женились, умирали от водки или поножовщины, старели в колониях, заражали своим гниением других, а он оставался на своем месте. Он листал недели и месяцы жизни, как страницы огромного уголовного дела, зная, как необъятна действительность за пределами папки и как далеко она ушла вперед сравнительно с той, какую он когда-то знал.

В том, что она стала другой, был и его труд. Кто теперь вспомнит о ворах и проходимцах, когда-то гремевших? Это теперь история. Это он их сделал бывшими.

Преступники помнили и ненавидели его.

Теперь у него были люди, у которых глаз и сознание ответственности были столь же остры, как и у него самого. Эти люди закончили институты не сорокалетними, как он, и учились не заочно, со слезой, а изо дня в день. Они открывали книжку не в паузах между происшествиями и не за неделю до экзамена. Им не ставили троек в кредит. Они были грамотными и ловкими, но Окаемов по-прежнему вынуждал себя принимать участие и в осмотре, и в важных допросах, ибо отход от этой традиции сразу был бы истолкован как его закат. Когда он был рядом, инспектора и следователи испытывали не только чувство важности того, что они делали, но и суеверную убежденность в том, что дело в конце концов