Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

постоянно, Окаемов это заметил, отвратительный уголок рта, в каком бы настроении Портнов ни был: смеялся ли, слушал ли, говорил ли, а уголок недоверия, усмешечки всегда дежурил на его губах.

— Сядь, Николай Иванович. Тут есть такое дело, — сказал Окаемов, заставив себя, как он любил выражаться, не «пылить». Он грузно встал и подошел к окну. Спина у него была покатая, без ложбинки. — Тут один уркаган взялся мне звонить. Над милицией смеется. Заведите, говорит, блокнот и записывайте туда мои похождения. Завтра, говорит, угоню «Волгу» и кражонку заделаю. Уже третий раз звонит, и после каждого у нас угон зависает.

Из раскрытого окна в комнату вливался сырой воздух.

— Думается, что я узнал его, хотя по голосу, конечно, могу и ошибиться.

— Кто же он?

— Не знаешь ты. Кличка Пля-Пля. Мы его арестовывали еще до того, как ты пришел сюда. Я его знаю давно. Отец его личный шофер одного начальника. Обижен на меня. Начальник-то все уже было утряс, чтобы хлюста этого не судили, а я возьми и посади его. Речь у него немного с дефектом, оттого и кличка такая. Вроде сосет во рту апельсин. Но если не знаешь, не сразу заметишь. Изредка только проскользнет. Думаю, что он… Папаша у него теперь возит директора сахарного завода в Михайловке.

— Далеко это?

— Километров семьдесят отсюда. Сам понимаешь, кого попало по такому делу не пошлешь. Думаю вот тебя с Голубничим послать. Как ты на это?

— Если решили… А что там нужно?

— Ну, найти его. Обыски у него, у знакомых, у родни. А там по ходу дела… Тут уж мне тебя не учить… Если люди вызваны, отдай их кому-нибудь. Ну, Кирюшатову, что ли. В общем, там с Костроминым решите, он лучше знает, кому. Скажи Миронову, чтобы «газик» готовил.

Портнов бросил взгляд в раскрытое окно. Асфальт двора покрывали лужи.

«Застрянем мы там в грязи. И «газик» не спасет», — подумал он.

Все новые и новые события не давали мыслям отстояться. Сумбур надоел до зарезу.

В последнюю неделю Портнов все начинал и начинал дела, но после двух-трех допросов бросал, и важные мысли и детали выветривались из памяти. Теперь ему придется снова вживаться в них. Сейчас рядом с мыслями о Столбове уже требовали себе места мысли о косноязычном угонщике, и Портнов не имел права вышвырнуть их вон из головы.

— Буду собираться, Семен Семенович. Фамилию-то помните?

Окаемов, глядевший в окно на ярко-бордовую, омытую дождем крышу гаража, повернул голову к Николаю.

— Его же, Портнов, и в лицо надо знать. Я поеду с вами.

Когда Окаемов, Голубничий и Портнов садились в машину, шофер брюзжал что-то о работниках, которые, как только дождь, едут черт знает куда, словно их черти разжигают.

— Брось ты ныть, Миронов, — устало сказал Семен. — Спроси, ушел ли домой Тягниряднов.

Участковый, как выяснилось, после дежурства отписывал в красном уголке отказные материалы и выглядел довольно свежо. Ночь была спокойной, и он с помощником по очереди подремывали.

— Ты не заснешь по дороге, если возьмем? — спросил Окаемов.

— Так вы ж разбудите, товарищ подполковник.

— Тогда садись.

— А я везучий на дождь, — говорил Тягниряднов, как только машина тронулась. — У меня в дождь все получается. Вот увидите. Это я еще с села знаю. Я же в селе десять лет работал. В дождь все байстрюки в хатах. Приедешь, а он зараз на месте.

— Тебе, такому толстомордому, по грязи ходить ничего не сделается, а с машиной вот залезешь в кювет и ночуй в поле, свисти носом.

— Противно мне с тобою ехать, Миронов. Каркаешь ты раньше времени. Как тебя только в милицию приняли? Ты вот только собираешься в кювете сидеть, а я за свою жизнь насиделся, хоть и машины не имел.

— Сидел ты…

— Сидел. На лошади ездил. Двадцать годков мерину было. Не то чтобы дрожки везти, сам еле ноги волочил. Залез раз с дрожками в кювет, машины испугался, а оттуда ни тпру, ни ну. Меня в селе ждут — мужик с ружьем по селу людей гоняет, а я в кювете сижу. Молодой я был, выхватил наган и кричу: «Ты, этак твою разэтак, долго меня будешь мучить?» И бах, бах в него. Две пули вогнал. Шестьсот рубликов с меня за него удержали в старой валюте. По балансовой стоимости. А через год мотоцикл дали. А на таком «газике» да мы до самого сахзавода на третьей жать будем, нигде не зацепимся.

И действительно жали и нигде не зацепились.

В поселок завода приехали уже через два часа. По грязи пришлось ехать не более двух километров, да и то лишь в том месте, где шоссе из-за ремонта было закрыто.

Поселок совсем не напоминал деревню. Дома были трех-четырехэтажные, из белого кирпича. Обрамленные кленами и липами, они выглядели очень привлекательно. Асфальтированные улицы были широки и прямы, клуб и магазин построены на городской манер, из бетонных блоков и стекла.

Портнов с любопытством рассматривал огромное кагатное поле, открытый склад, куда уже начали свозить с полей свеклу; рассматривал высокую трубу сахарного завода и гору жома, вокруг которой, как жуки, трудились два трактора со скребками. Жом вытекал из рукава высокой будки, распространяя на всю окрестность запах аммиака.

К вечеру, несмотря на то, что день был потерян, Портнов был даже доволен: и тем, что задержали виновного, и тем, что нашли кое-что от разобранных машин и мотоциклов, а больше всего тем, что мысль заглянуть в колодец на окраине поселка, на усадьбе одного из друзей угонщика, принадлежала ему.

— Колодцы ты им один будешь чистить, без нас, — сказал Окаемов. — Хоть ты и корифей, а сейчас делай то, что тебе говорят. Давай вот в огороде шуруй, под кучами свеклы.

Но Портнова смутила стоявшая вверх над колодцем ручка ворота. Кто-то недавно пользовался бадьей.

Как только Семен ушел в дом опрашивать хозяйку, Портнов все-таки сделал по-своему. Взял багор у соседей и прощупал дно. А потом спустился в колодец на бадье (ворот держал Тягниряднов) и одну за другой стал вытаскивать со дна детали.

По дороге в контору хозяйкин сын рассказал, что вытащил из сарая и побросал в колодец запчасти, как только увидел, что по улице мимо дома в центр поселка проехала машина с людьми в форме.

Когда везли запчасти в контору, чтобы составить опись их с участием механика, Окаемов хмуро глядел перед собою в лобовое стекло и молчал. Голубничий был устал и грязен: переворочал в огороде вороха свеклы и ботвы.

«Ну что, корифей?» — думал Портнов, глядя в