Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

и не удалось. Даже ходить прямо не научили. На четвереньках бегали, не то что говорить, слов десять всего и понимали, меньше, чем собаки в нашем милицейском питомнике. Воду лакали из мисок, стоя на коленках, выли по ночам, днем спали, а подойдешь, кусались и царапались. Отчего это? Ведь люди. Послушать тебя, так из человека можно лепить все что угодно. Это ведь ты в прошлом году про Абая Кунанбаева говорил? Тот, дескать, советовал отрезать язык: всякому, кто говорит, что человек неисправим?

— Я, Семен Семеныч.

— А что же получается? Если определенный срок прошел, если время упущено, то человека не то что блюсти закон нельзя научить, но и нельзя отучить выть по ночам? Взять того же Пля-Пля. Разве он не упущен? Разве ему в детские годы, когда всякие навыки образуются, заложили их? Может, он всю жизнь теперь и будет жить по-волчьи? Разве такому беседы помогут?

«Ну и насолил же ему этот Пля-Пля, напрасно спорю».

— Может, таким и останется, Семен Семеныч… А на телестудию в следующий раз можно послать вот его.

Портнов кивнул в сторону Голубничего, обгрызавшего косточку грудинки.

— Помните, какую он речь произнес на конференции ученых?

Голубничий перестал обгрызать кость и хмуро взглянул на Портнова. Слова Портнова о речи на конференции ученых были небезобидны. Они намекали на известную собеседникам историю, в которой Голубничий выступил сторонником профилактики. Случилась эта история в период, когда многим казалось, что меры принуждения отжили свое и следует больше убеждать, нежели наказывать.

В городе собралась конференция ученых-юристов. Говорили о том, что, возможно, найдено капитальное средство излечения болезни.

А на следующий день случилось непредвиденное.

Вернувшись после обеденного перерыва в зал, юристы, городские руководители и низовые работники неожиданно обнаружили, что со всех тридцати окон огромного зала исчезли шелковые шторы, а со сцены, где сидел президиум, вдобавок и двадцатичетырехметровый занавес. Над столом президиума, под самым потолком, висела зубчатая полоска шелка.

Спустя четверть часа о краже знали уже все.

Заседание продолжалось, но из него вынули душу. С усмешками ученые поглядывали на милицейского генерала, сидевшего в президиуме. Генералу, однако, не оставалось ничего иного, как не замечать этих взглядов. Он усиленно чертил в своем красивом блокноте квадратики.

И вот тут-то старший лейтенант Голубничий показал свою расторопность.

Еще в перерыве, узнав о краже, комендант здания догадался забрать со стола президиума графин с водою. Графин был сдвинут преступником с середины стола на самый край. Голубничий отвез его в криминалистическую лабораторию, где довольно скоро дали ответ о пригодности отпечатков пальцев для идентификации, а часа через два при сопоставлении следов со справочной картотекой было установлено, что они принадлежат ранее судимому за кражу Колесникову по прозвищу Чита.

Необходимо было, не теряя ни минуты, ехать на бугры, именуемые Карпатами, и везти оттуда злоумышленника в райотдел.

Все развивалось удачно. Уже к концу дня в зале на окна водворили шторы, а в фойе подрубали зубчатый край занавеса.

Вор оказался племянником уборщицы клуба. Он не любопытствовал, кто и какие речи произносил в зале. Его интересовали шторы.

Слух о том, что кража раскрыта, распространился среди присутствовавших.

Весьма эффектным было выступление Голубничего в роли участника совещания.

Предоставляя ему слово, председательствующий добавил, что удовольствию видеть шторы и занавес на их прежних местах присутствующие обязаны именно этому старшему лейтенанту.

Справка председателя вызвала аплодисменты.

Голубничий заявил, что нехарактерный эпизод со шторами не может поколебать мнение присутствующих и его личное мнение о том, что курс на доверие правилен и что поруки — это средство, отвечающее духу времени.

— А те из правонарушителей, кто поймет нас так же, как понял вор по кличке Чита, будут неизменно встречать сокрушительный отпор и караться по всей строгости.

Голубничий так понравился генералу, что вскоре был назначен начальником уголовного розыска.

Теперь о конференции никто не любил вспоминать. Слишком долго пришлось потом собирать тех, кого поторопились выпустить.

— Выбрал бы ты что-нибудь поинтересней для болтовни, — сказал он Портнову.

Окаемов посмотрел на часы, кряхтя поднялся.

— Есть, Портнов, книжка такая. «Дон Кихот» называется. Вот там Дон Кихот хотел всех исправить и вошел в историю чудаком. Ребячества в тебе много. Идешь напролом, не считаясь ни с чем.

Портнов не выдержал:

— Не могу припомнить, Семен Семенович, чтобы…

— А что тут припоминать? Возьми хоть пенсионное дело. Замытарил и себя, и ревизоров, и всех. Держишь старика почти четыре месяца в кутузке, копаешься в бумагах, которые написаны, когда у меня шевелюра вот так же стояла ежиком, как у тебя, а бумаги-то рассыпаются под руками. Им уже двадцать пять годков. За это время и путевых-то преступников давно амнистировали. А когда тебе советуют бросить всю эту волокиту, самому вздохнуть от жалоб и дать начальнику покой, ты на дыбы становишься. Прешь на красный свет.

«Вот оно что! Решил поговорить по душам и еще раз посмотреть, не поумнел ли я».

Когда сразу после войны отец-прораб вечером на загородной стройплощадке застал двух плотников с ворованным тесом, погруженным в телегу, они сначала увещевали отца быть потише, а когда поняли, что он недогадлив, били пинками и чем-то твердым по голове, бокам, по спине, стараясь отбить почки.

Хорошо, подоспел сторож.

Те били, а этот хочет вышвырнуть из райотдела — всего-навсего! — чтобы Ольга, Алешка, Сергей, Михаил остались без куска хлеба, а то и с восьми классов пошли бы работать, сбивать ящики на тарную базу.

Портнов сжал зубы.

«Только бы не сказать что-нибудь мелкое, глупое».

Взял жестяной кружок от банки с сайрой, свернул вдвое, потом еще вдвое, потом еще раз.

— Поедемте домой, — мрачно сказал он. — Считайте, что поговорили по-семейному.

Через полчаса они уже были в городе.

11

Одиночество и беды — пособники истины. Человек в одиночестве, может быть впервые в жизни, исследует себя до самых глубинных слоев и способен увидеть то, что укрыто от глаз в суете жизни. Одиночество — увеличительное стекло, с помощью которого человек сантиметр за сантиметром исследует поверхность своей души и часто обретает способность дать себе правильную оценку.

Павел Петрович Шелковников был не такой. Одиночество не изменило его. Он владел не известной другим точкой опоры внутри себя, и, сколько Портнов ни пытался понять причину его мудрого спокойствия и уверенности в себе, задача оказалась ему не под силу.

Они сидели друг против друга в тесном кабинетике следственного изолятора в ожидании адвоката и смотрели в огражденную емкость двора.

Обильные листом и плодами, стояли арестованные рябины. Под тяжестью оранжевых гроздьев тонкая ветка одной из них сломалась