Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Алешке некуда было спешить. Кирюшатов был здесь же, стоял вместе со всеми в комнате, держа в фиолетовых руках ленту пишущей машинки.

— Из райцентра — пятьдесят километров отсюда — мне нужно было поехать в город получить медаль.

Майор говорит: тут одна воровка есть, суд ей год за карман дал, залетная, ты ее с Чужиковым отвези в город, в тюрьму. И медаль получишь, и дело сделаешь.

Никакого транспорта, кроме лошадей, в райотделе не было. Разруха послевоенная. Хорошо хоть лошади были, в других районах и вовсе ничего.

Получили мы эту воровку с Чужиковым под расписку, он старший, я у него под рукой, мне всего девятнадцать было, хотя, конечно, здоровый был, как вот Николай Портнов. Узелок у нее беленький, смирная такая, тапочки на ней кожаные, платье городское. Повезли рабочим поездом. И езды-то три часа. Чужиков из купе всех выгнал, сидим, как дворяне. А времени третий час ночи, самый сон. Он дремлет, я сторожу, он сторожит, я дремлю. Она прислонилась к стенке, спит.

Не знаю, отчего я проснулся, может, от тишины. Что-то вроде тихо в купе. Повернул голову влево — Чужиков спит, пузыри носом пускает, повернул голову вправо — никого. Когда дошло, толкаю Чужикова, он глаза таращит, ничего не поймет, а потом как вскочит — и на площадку. Но там ее на было. Открыли туалеты — пусто. Взглянул я на свои кировские, вот, скажу вам, часы были, большие, как трактор, но безотказные, а на них уже четыре. От узловой, где была последняя остановка и где мы спали, как бирюки в берлоге, мы уже двадцать километров отмахали. Растерялся Чужиков, не знает, что делать. Тут, говорит, под трибунал попадешь.

— Погляди, — говорю, — может, она у тебя и приговор своровала? Она же карманница.

Он в сумку. Слава богу, пакет на месте. Прошли мы для очистки совести через весь состав. Ее, конечно, нет. Вышли на первой станции.

— Ты, — говорю, — жди следующего, через пятьдесят пять минут, пройдешь по вагонам, а я вернусь с товарняком на узловую, там пошарю на станции и с другим поездом до самого города доеду. Может, где по дороге увижу, может, пешком пошла.

Походил по узловой. Нет ее. Не для того бежала. Еду с рабочим, стою на подножке первого вагона, фуражку снял, а гимнастерка на мне защитная, тогда все в таких ходили, как солдат демобилизованный. Гляжу, а толку никакого. Однако в вагон не ухожу. В нашем деле важно все до конца делать. Уже перед самым городом тормозит поезд у Покосного, две минуты там стоит, и вдруг вижу: из подсолнухов белый платочек показывается, лица-то еще не видно, а я сразу в вагон и за дверь. Подходит ближе: она! Прямо в первый вагон идет. Пешком, значит, топала, но характеру не хватило. Я, конечно, закрылся нашей районной газеткой, сижу. Рядом со мной на скамье никого, путевые рабочие на соседней станции вышли. Другая скамья тоже свободная. Могла бы на нее сесть, но она на мою села.

Подержал я газетку перед носом до той минуты, пока поезд скорость не набрал, а потом складываю ее пополам, потом еще пополам. Сижу рядом с нею, как будто мы от самого дома так ехали. Она как увидела меня, так и выронила узелок.

Сдали мы ее, как положено, получил я в управлении медаль, вернулись с Чужиковым в райотдел.

— Все в порядке, — отвечаю. — Как в аптеке, товарищ майор. — И кладу расписку на стол.

А Чужиков специально не пошел, на первом этаже остался.

— Иди, — говорит, — докладывай ты.

Вся внешность Тягниряднова, на взгляд Алешки, была особенная, не как у других, а сыщицкая: сдвинутая с загорелого лба на затылок форменная фуражка, не строгая, как у Николая, а какая-то домашняя, уютная, хитрая фуражка, хоть и с той же белой большой кокардой; по-домашнему примятый мундир, мундир, конечно, милицейский, но тоже какой-то свойский, уютный, не очень строгий, такой, какого и бояться как будто нечего. И мотоцикл у него не боевой, а домашний, потертый, и ездит он на нем без лихости. А поспевает раньше других.

Жалко, что рассказ кончился. Но это ничего. Кирюшатов здесь, а у Кирюшатова мина с шариками. Посмотреть мину тоже интересно, потому что она не простая, а сделана сумасшедшим.

Осматривал ее Алешка не торопясь, когда ушел Окаемов, расспрашивал Кирюшатова обо всем до тонкости: в первую очередь о том, есть ли в ней заряд; узнав, что нет, поинтересовался, куда его сдали, спрашивал, где сумасшедший взял столько шариков и много ли мог убить ими людей; сам пересчитал шарики и опять ссыпал их в конверт, прочитал адрес на конверте.

Написано было красиво и разборчиво, и Алешка стал сомневаться, мог ли так хорошо написать адрес сумасшедший. Но Кирюшатов объяснил, что письмо этому больному пришло из другого города и что писал на конверте адрес не он, а его родственник, но что сам больной пишет еще красивее и разборчивее.

— А как же он попался?

— Шарики положил в конверт, а на конверте его адрес и фамилия.

— А-а, — разочарованно протянул Алешка. — Так можно найти.

— А если бы мина взорвалась, что бы осталось от конверта? — спросил Кирюшатов. — Тогда бы можно было найти?..

Дочитывать дневник в субботу, сидя на рабочем месте, — намерение несерьезное. Когда ты сидишь рядом с начальством, то в тебе всегда найдется нужда. Если на твоих глазах едут брать какого-нибудь Кенгуру, за которым четыре грабежа и две кражи, а посылают с шофером одного участкового, ты и сам не сможешь не поехать.

Портнов положил дневник Столбова Владимира в папку и, распрощавшись с Кирюшатовым, вышел из райотдела.

У Кирюшатова — успех. Доволен похвалой потерпевших. Вещи возвращает с нарочитой сухостью. «Распишитесь вот здесь. Учтите: на временное хранение, до суда. Вдруг потребуются для осмотра».

А сам весел.

Портнову хвалиться нечем.

Алешка, впрочем, не замечал настроения брата. Он размышлял о вещдоках. Может, кто-то и не знает, что такое вещдоки, в Алешка знает. Это вещественные доказательства: пистолеты и наганы. Некоторые ребята думают, что пистолет и наган — одно и то же, а это совсем разные вещи. Пистолеты с обоймой, а наганы с барабаном. А другие вещдоки — это связки ключей, стреляющие авторучки, украденные и отобранные вещи: магнитофоны, транзисторы, часы, трубки, срезанные с телефонов-автоматов, и разная мелочь, даже пуговицы и одежные крючки.

Все люди думают, что пуговицы и крючки — мелочь, а они — главные вещдоки. На них остаются нитки, кусочки материала, а потом их разглядывают и