Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

6 октября. Густов пошел в областную типографию со своим сборником, а ему от ворот поворот. «У нас свой план, у нас нет бумаги, у нас нет возможности». А тут и главбух институтский подставил ему ножку: сначала обещал денег, а как дошло до дела, подбил итоги и говорит: на этой статье у нас перерасход. А если сборник издавать как самоокупаемый, то Густову и его соавторам придется внести по тысяче тугриков собственных, получить по 30 экземпляров на нос и радоваться до упаду.

Ректор пригласил отца и говорит:

— Дорогой Петр Иваныч, у вас светлая голова. Ну, придумайте что-нибудь. Вы же начинены финансовыми идеями. Кафедра-то, голубчик, ваша. Будьте выше обид. Я на вас полагаюсь. Вы же понимаете, как важен теперь этот сборник: экономическая реформа!

И тут папаня развернулся. А почему бы и не развернуться, если старичок Панкратов официально позвал его «править и володеть»?

Отец договорился кое с кем на прессовом заводе, и они дали денег на сборник. Оформил хоздоговор на изучение причин текучести рабочей силы. Договор заводу вряд ли нужен. Причины текучести и без исследования известны. Отец обещал поместить в сборник статьи заводских умников, обещал даже дотянуть статьи до кондиции. Там кое-кого тоже щекочет запах кандидатской. В экономической науке теперь бум и все лезут в умники. Да, к слову: у нас втрое увеличен прием; пересоставляются программы, запланированы новые кафедры. Много разговоров об АСУП.

С типографией было сложнее. В двух местах ему отказали, но в третьей, заштатной, повезло.

Папаня обещал выполнить редакционную и корректорскую работу силами института, а валюту перечислить за работу пятерых сотрудников типографии. Фактически будет работать один. Там тоже план и там тоже хотят его выполнить, а приходится печатать какие-то копеечные бланки и цветные этикетки.

Афанасий Петрович возлюбил папаню безмерно, объявляет всем и каждому, что папаня умеет уважать взгляды оппонента; густовцы на кафедре: Козлов, Замахов, Лупандин, Кремер, аспирант Белов, по донесениям Крупкина, стали к отцу снисходительнее. Во время болтовни по утрам или между лекциями уже не причисляют его к ирокезам. Рисуют только дружеские «саржи».

— Сколько с Петром Ивановичем «отработал»?

— По два часа. Теперь к тебе пойдет.

— Я с ним поменяюсь. Возьму его два часа.

Ржание.

Папанька посидит на лекции минут десять, а запишет себе два часа. Этим путем, разумеется, его план набегает довольно резво.

А они ехидничают и ржут.

8 октября. Кафедра отца загрузилась почти в полном составе. Люди, сумки, удочки, рюкзаки, термосы, магнитофоны. Андрюшин баян и даже рыжий Шарик на коленях у младшего Степичева — все это довольно скоро в дороге утряслось и легло на свои места.

Когда медицинский шприц телевизионной башни слился с горизонтом. Андрюша взял баян.

Пели до самого кордона.

Любопытно было наблюдать Любарскую и Козлова. Если бы их соединить, произошла бы аннигиляция и оба уничтожились бы с выделением огромного количества тепла.

Любарская до папани была завкафедрой и метила в деканы. Нагрянула раз на экзамен к Козлову и, так сказать, приняла участие. Результат — 29 двоек. Студенты уходили в коридор со смехом. Поставить двойки всем — все равно, что никому.

Явилась к Панкратову с предложением освободить Козлова от работы. Бедняга Панкратов — за валидол. А с Козловым было похуже. У него развился от потрясения диабет, он долго болел, а Любарская читала за него курс. Они сейчас в одном секторе. Подменяют друг друга. Куда уедешь с такой репутацией? Разве что в глушь?

Они выговаривали одни и те же слова, но никакая песня не могла стать для них общей. Ни здесь, ни на кафедре. Козлов — густовец, в сборнике у него большая статья. А Любарская с Крупкиным верны папане, понимают, что рано или поздно Афанасия Петровича на кафедре не будет.

Вывалились из автобуса на поляне, разбились на ватажки и растеклись по лесу. А Замахов, Густов, папаня, Крупкин — с удочками на Серебрянку. Семейная идиллия. Кто не знает, подумает: закадычные. А для отца, я думаю, когда они на глазах, спокойнее.

Еще в автобусе условился с Людочкой топать на шалаши учхоза. Урожай в саду собрали, сторожей нет, шалаши теперь пустые. Лучшего местечка не найти.

Мы шли разными дорогами, она через кордон, а я через турбазу. Чтобы сократить путь, я свернул с лесной дороги и двинулся целиной, поднимаясь на высоченные бугры, покрытые орешником и какими-то неизвестными мне кустарниками, и опускаясь в глухие темные ложбины.

Ноги местами уходили в опавшие листья, как в снег.

В одной ложбине увидел белые трупы берез. Не выношу, когда пилят березы.

Зато на опрятном светлом участке, поросшем соснами, моему взору, как говорится, предстала более приятная картина: шайки маслят заполнили всю делянку. Сразу набрал половину кирзовой сумки, мускулистых, с иголочками на клейких шляпках, и шел, как путевый, по лесу, горланя песни.

Реконструкция в лесу меня не трогала. А между тем она шла полным ходом. Деревья сбрасывали листья, в дырявую крышу леса уже было видно небо, осень выдворяла прочь жильцов, объявила ликвидацию скоропортящихся запасов: груш, яблок, грибов.

Мы не прочь их взять! Почему не взять?

Со своими песнями и радостными нелепыми прыжками через пни и ямы я походил на зайца во хмелю.

Слава богу, зрителей не было. Горстка оставшихся в разоренном лесу птиц затаилась по дуплам и щелям, напуганная непрерывным шорохом.

Я нес полсумки грибов, хотя, выезжая, был уверен, что не найду ни одного. Хо-хо!

Чем ближе я подходил к учхозу, тем на душе становилось веселее.

Если есть там со-ло-о-вьи,

То все рразбой-ни-ки!

Стра-ашно, аж жуть! —

драл я глотку. Встреться мне Соловей-разбойник, я непременно подбил бы ему глаз. Но он не встретился.

Край леса начинаешь чувствовать издалека, будто выныриваешь со дна реки: становится все светлее и светлее. Наконец опушка. Света — навалом! И самым светлым пятном в этой уйме света была она.

Она стояла на просеке, вблизи конторы учхоза, стройная, в ярком спортивном костюме и красной шапочке. Шапочка для того, чтобы на ней играл свет.

Иди поскорее сюда, соберем

Все то, что оставило лето.

Отведаем сладкую мудрость плодов.

Она протянула мне горсть лесных груш.

— А вот эту отобрала у ежа. Посмотри.

В самом деле, как штамп ОТК — дырочки от ежиных игл.

По саду я нес ее на руках. Под кедами весело звенели опавшие листья.

В два часа был костер. Его директором Густов назначил Замахова. Тот ломал сушняк ногой,