Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

В кипящую воду засыпали пшено и кинули некоторое количество рыбы, ту, что поймали «закадычные», и три больших голавля, купленных у сторожа турбазы. Варево нарекли ухою и раздавали в миски, банки, тарелки, в крышки от бидонов.

В кружке густовцев в ход пошла «Экстра», у приверженцев папани — сухое вино, поелику возраст у столбовцев посерьезней. Времена для них наступили, как говорится, не выпьешь — и рад!

— У вас же под ногами россыпи, дорогой мой. — Хриплый голос Густова покрывает голоса единомышленников. — А вы по ним ходите.

Тут его перебил институтский главбух, с головою, голой, словно яблоко белый налив.

— Брось ты хоть здесь говорить о работе. Давай потолкуем «за жизнь». Мне вот хочется вспомнить, как я и Панкратов в отдаленные годы тебе одежку и обувку справляли, как нарушали из-за тебя финансовую дисциплину. Не забыл? А то вдруг воздвигнешься в ректоры и узнавать перестанешь. Вспомни, дорогуша, студенческие годы и визит к Панкратову в ботинках, подбитых жестью от консервных банок. Идешь, а они по полу стучат. Рукава гимнастерки с бахромой, а, шея как у гуся. Страшно смотреть. Дистрофик.

— Какой у нас перерасход? — спрашивает Панкратов.

— Сто восемь тысяч.

— Пусть будет сто девять. Купите ему обувь и одежду и пошлите в санаторий.

— А если бы на тебе сэкономили? — заключил главбух.

Афанасий Петрович остался в живых благодаря перерасходу.

Папанька слушал повесть во все уши. Не с того ли времени у Панкратова симпатия к Густову?

Потом пели у пионерского костра. Сухое подействовало. Любарская, возложив на себя обязанности завхором, дирижировала с помощью снятых с себя туфель, стоя на пеньке. Густовское крыло выдавало во всю силу легких, впрочем довольно слитно. Андрюша играл со всей старательностью, на какую был способен.

В четвертом часу начал накрапывать дождь. Когда ученые и неученые бросились к автобусу, Замахов стал в дверях и сделал пробку.

— Тсс! Начальник отдела кадров отдыхает!

— Ну и что?

— Как что? Он же всех вас уволит! В членкоры не попадете!

Гогот. Замахова вытащили на дождь и не пускали до тех пор, пока он не взмолился о пощаде.

Полусонного начальника кадров Степана Григорьевича, прикорнувшего на заднем сиденье, забросали сумками и рюкзаками.

12 октября. Кафедра у папаньки — это расплавленная магма, покрытая мирным слоем возделанных нив. Все приветливы, внимательны, обходительны. Все совершается в апробированных формах, ни эмоций, ни повышения голоса. Но эта безмятежность есть сложное равновесие непрекращающихся стычек. Порой нагретые чувства, как фонтанчики, вырываются на поверхность.

На кафедре обсуждают новую книжку. Любарская не читала ее, но, по обыкновению, приняла живое участие в дебатах.

— Я не имела времени в полном объеме ознакомиться с работой, но перечитала и вижу…

И ее энергичные, хорошо построенные фразы потекли ручьем.

Замахов, сидевший, закинув ногу за ногу, вдруг негромко сказал:

— Мария Михайловна, у вас, наверное, белье дома не стирано, а вы растранжириваете время.

Папанька в долгу не останется и через кого-то в деканате добивается решения увеличить число часов, отведенных для изучения профилирующего курса. Потом на заседании кафедры начинает изыскивать резерв дополнительных часов.

Замахова с прискорбием извещают, что дисциплину будет читать один Козлов. «Ничего нельзя сделать… А вам придется взять другой курс». Сиречь приобрести другую специальность.

Густов идет в партком. Два дня вращаются какие-то колесики, на третий папаньку приглашает ректор, седой подвижный старичок, двадцать лет направляющий ласковой, но твердой рукой институтскую посудину по неспокойному руслу педагогики.

Сердечные вопросы о недугах, о монографии, о рецензенте, который препятствовал публикации батькиной статьи в центральном журнале, о том, в каком номере на теперь выйдет, и кем наконец дана положительная рецензия. А потом, как бы невзначай, вопрос о том, что можно предпринять, чтобы этот грубиян Замахов все-таки остался в институте.

— Вы же знаете, дорогой Петр Иваныч, какое заметное место отведено ему и Густову в комплексной работе по прессовому заводу!

Следует справка о том, что в работе участвуют три кафедры, восемь преподавателей, десять специалистов завода, полсотни студентов пятого курса.

— Невозможно, чтобы в этом коллективе выпала важная шестеренка.

Под влиянием столь убедительной аргументации папанька обещает подумать. Ректор провожает его до двери.

Замахову разрешают читать прежний курс.

А вслед за тем густовцы берут реванш.

Аттестация аспирантов. Их трое: у Козлова, у Степичева, у папаньки.

Аспирант тихони Козлова вне критики. Из бывших наших студентов, проработал пять лет на прессовом, завербован Густовым и пришел в институт со сданным минимумом и тремя главами диссертации, он защитится досрочно. Да и вид его солидный. В очках, добротном костюме. Неторопливый.

Аттестуют.

Аспирант круглолицего Степичева, прикладник, рассказывает о поисках алгоритма, с помощью которого можно искать алгоритмы, бубнит что-то о модели Столяру и математическом выражении, именуемом целевой функцией.

Он с бородкой, лобастый, как Степичев, смотрит на собравшихся с чувством превосходства. У него жар-птица, у других ее нет. Обещает в отведенный для него срок с помощью математических методов взломать запоры, ведущие в сказочно богатое царство экономики. Всем понятно. Все хотят домой.

Слово предоставляется Васяне Квашнину, аспиранту профессора П. И. Столбова.

Васяня — протеже Михал Михалыча из главка. Последний — ценная личность. А Васяня? Его облик лишен определенности. Нет ничего характерного. Временами отцу кажется, что Васяня кое-что смыслит в экономике и, если его хорошо потереть о науку, то он может вспыхнуть и некоторое время погореть, а временами отец думает, что Васяня никогда не вспыхнет.

Доклад аспиранта сбивчив, но всем хочется домой. Васяне все равно не поможешь. Но вот Афанасий Петрович Густов отрывает взгляд от двери трансформаторной будки с изображением черепа и скрещенных костей и кидает Васяне вопросик.

Аспирант озадачен и отвечает не по существу. Ему второй. Третий.

Ах, вот оно что! Его материалы Петр Иванович долго не просматривает, и есть сомнение в правильности направления. Густов осведомляется, знаком ли молодой человек с работой такого-то, где проблема решается по-иному. Васяня не знаком, а работа элементарная и с нее следовало начинать. Хихикнул Замахов, усмехнулся Козлов, обменялись взглядами умеренные густовцы. Домой уже никто не торопится. Густов с рук на руки передает Васяню Замахову, вопросы коего уничтожающи. Слышатся откровенные смешки. А затем принимаются легонько пинать аспиранта и умеренные густовцы.

А по дороге домой оживленно обсуждают подробности экзекуции. О Васяне уже нет речи. Цена ему известна. Говорят о том, как высекли П. И. Столбова. На этот раз папаньке придется прогневить милейшего Михал Михалыча и не пускать Васяню в науку. Можно потерять скальп.

От всего изложенного настроение у бати низкого