Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

— У нас тоже надо трубу сделать.

— Это как же? Чтобы в нее завод вылетал? Как на Западе?

— Чтобы дурные руководители вверх ногами вылетали… Чтобы за глупость отвечать собственным карманом. А то вон щука-то не берется. Нету. Штрафы-то платят казенными. Травят рыбку и платят, травят и платят. Не жалко. Не свои.

— Ты и министров хочешь без обеда оставить?

— Если сморозил, то любого. Тогда незавершенки-то поменьше будет.

— Ну, ты десять лет в замах тогда бы не проходил. А ты, как-никак, на заводике-то две пятилетки, прежде чем к нам пришел.

— Ты подменяешь предмет спора.

— Нет, и я как раз о том же. При твоей системе в управленцы никто не пойдет. Хаос будет. Месяц проработает — и вверх ногами в трубу. Ни узнать ничего не успеет, ни понять. Кадры разгонишь: А кадры, как ты знаешь, решают если не все, то половину всего.

Папанька его — чик-чик! — посек маненечко. Крупкин ухмылялся, а Замахов, дружок Густова, сидел надувшись, как мышь на крупу.

Потом был еще раунд, но там уже ни черта не понять, только слышно: критерий, критерий.

Густов говорит, что нужен один, а отец — что много.

Густов пенился, как краснодарская шипучка за рубль двадцать, а папанька с разбором: то с левой ему, то с правой.

Он у меня мудрый!

Хотел расспросить об этих критериях, когда в палатке лежали, а он:

— О них можно дома. Ты вот послушай.

В лозняке за палаткой щелкали соловьи.

В прошлом году, когда я впервые услышал их, то с усмешкой подумал: ничего особенного. Пощелкал, постучал и стих. Правда, было какое-то суеверие. Как-никак, щелкал-то соловей.

На этот раз тоже думаю: лабуда! Немного послушал, потом еще… И еще… И не мог оторваться. Высвистывали два соловья. Как будто разговаривали: щелканьем, присвистом, вздохами. А потом третий зачмокал. Тоже стал клясться по гроб своей соловьиной жизни…

Вроде смехота, а здорово!

Крупкин тоже подтягивал, выводил носом. Я его в бок так ширнул, что он сразу перестал.

2 сентября. Сегодня дождь льет как из ведра. «Моя погода»! Ушел с пятого урока, чтобы встретить рыжую Ольгу, и случайно встретил Лену. Дождь перестал. Мы ходили, дышали жабрами, а потом зашли в «мой» скверик, за общежитие. Я ее поцеловал, потом еще раз.

— А ты стал бойким. Мне не верится, что мы когда-то дружили.

Я набросил ей на плечи свой пиджак, было уже холодно. Постояли минуты три.

— Ну я пойду. Там меня Ольга ждет.

— Какая Ольга? — спросил я, чувствуя, что у меня краснеют не только лицо, но и шея.

— А та самая, какой ты сегодня свидание на шесть назначил… Возьми пиджак, он тебе еще пригодится: набросишь кому-нибудь на плечи. Адью, влюбленный антропос!

Другой на моем месте отравился бы крысином.

3 сентября. Стоит такая жара, словно в начале августа. Переглянулись с Мишкой Череповым и сбежали с урока на водохранилище. Он еще на перемене предложил. Выкупались. Полежали на песке. Мишка сказал, что все будет о’кей. Не усекут. Его папаша (он работает на базе) достал Сыну Средней Сестры холодильник «ЗИЛ».

Почему бы нам не пожариться на последнем солнца?

22 сентября. Скука в полоску. Тартарен снова принялся терзать трупы классиков, из которых мы должны готовить препараты — сочинения.

Домашнее сочинение Бен писал о Павке Корчагине. Тартарен читал сочинение в классе. Написано искренне, в духе Бена. Интересно было слушать. Я бы мог написать лучше. Слог у него с пятнами хуторизма. Поставили Бену, как всегда, четыре. Оценку снизили за ошибки. А вообще Бен — хороший малый. Жалко, что его не избрали комсоргом. В комитете, наверное, испугались его странностей.

Теперь у нас классный руководитель — химик. А Сын Средней Сестры остался в девятом «В».

Родитель, когда узнал о его прозвище, хохотал, как шофер.

— Так почему же Сын Средней Сестры? — допытывался он.

— Было три сестры. Так он сын средней.

— Откуда же вы это узнали?

— Он сам рассказывал, когда сопровождал нас на экскурсию в Ленинград.

— Значит, средний? Во всех отношениях?

И снова прыскал.

2 октября. Во мне происходит очередная реформа. Не знаю, как долго я сохраню решимость следовать строгим принципам, но уверен, что новый период будет более длительным, чем прежние. Мною овладела могучая тяга к учебе. Я вгрызаюсь в книжки, будто экскаватор в скальный грунт. Вместе с папанькой набросал план генеральной битвы, которая должна завершиться моим поступлением в институт. Математикой со мной будет заниматься Степичев, гуманитарными — отец.

Иду в экономический.

Пока отец не растолковал, что к чему, думал: муть, сальдо-бульдо, а попробовал на язык — вещь!

Как будто приподняли над землей и показали, что внизу. Люди копошатся в куче, им ни черта не видно, а сверху — картина; жизнью тонко и умно управляют, даже смерть по формуле рассчитывают. Человек только собрался родиться, а его уже усредняют и рассчитывают с его привычками и глупостями, начиная от соски и кончая сигаретами «Шипка» и «огнетушителями» за 1 рубль 37 копеек.

20 миллионов наименований товаров. Хо-хо, парниша!

Пересчитают тебя в потребительские единицы умные люди — и живи, козявка!

В этом институте в котелок человеку набивают много полезных вещей. При сообразительности с этим можно далеко двинуть.

Отец рассказывал о двенадцати принципах производительности Эммерсона, о Тейлоре и Файоле и разных прочих шведах, а я возносился в мечтах так высоко, что меня оттуда за хвост не стащишь. Выше облака ходячего!

Когда Бен и Гвоздев стали меня высмеивать за мой выбор, уж я им выдал! Они аж притихли.

Думают, что выпускники этого института сидят в конторе в сатиновых нарукавниках и пробивают на счетах цифирь.

Самокаты на подшипниках!

Там можно научиться и хозяйством заворачивать, и такими, как они, букашками. Выбирай, что хочешь. Можешь выбрать нарукавники, а можешь, если клепок хватит, и капитанский мостик.

Я иду в экономический! Хочу выбрать капитанский мостик.

2 октября. Старички сражаются исподтишка. С милым видом. Недолюбливали они друг друга еще в те времена, когда у них не было зубных протезов. Афанасий Петрович был стипендиат, а папанька даже в отличниках не ходил.

Шахматы у них как дуэль на пистолетах. Ходов назад не брать. Взялся за фигуру — ходи. Поправляешь — предупреждай.

Партию не доиграли, записывают ходы. Если отец одну-две партии проигрывает, я ухожу: проиграет и остальные. Иногда отец ставит его на место.

— Ты черт знаешь что говоришь. Ну, думай про себя что хочешь, даже говори, пожалуйста, мне и Крупкину, мы с удовольствием тебя послушаем, но с кафедры будь любезен говорить то, что всеми апробировано.

Когда