Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

— Покончил самоубийством, Семен Семенович. Вот на этом шнуре повесился в ванной.

— Что же за причина?

— Записки не оставил. Анализа пока нет, но запаха алкоголя ни я, ни врач при осмотре не ощутили.

Окаемов молчал.

— Странно, — проговорил он. — Заскок какой-то.

— А ученые, если замечали, Семен Семеныч, все не без странностей, — сказал Голубничий. — У нас профессор был. Ходит во время лекции вокруг кафедры, а носки на нем разные: на одной ноге в клетку, на другой в полоску.

— Ну уж, Голубничий, не скажи. Столбов разные носки не надел бы. У него глаз острый. Я и Козлов из автоинспекции с ним на охоте были. Двух зайцев привезли, и обоих Столбов убил. Даже стыдно было.

— Может быть. Вы же его, Семен Семеныч, лучше знали.

— Знал? Видишь вот, как знал… Больше всех гадаю, какой черт дернул его такую штуку отмочить. С жиру, пожалуй. Закормили мы молодежь. Кричим: изобилие, сытость. Ну, наелись, оделись, обулись, а дальше что?

— Цель-то у него была. В аспирантуре учился.

— Нет, Портнов, дипломы эти как раз и мышеловка. Все за ними бросились. Как за модными штанами. Ему бы, может, в милицию, а он в экономисты. Арифмометру хвоста крутить. Разве не запьешь с тоски? Козой заревешь.

Из дежурной части доносились выкрики пьяного. Через минуту голос стал еще громче: мужчину вывели в коридор. Скоро все стихло.

Окаемов поднялся с кресла, подошел к окну, проводил взглядом помдежурного, уводившего мужчину в вытрезвитель.

— А все-таки жалко Столбова, — сказал он. — Помнишь, Копченого брали? Не сдрейфил… Тогда жив остался, а вот теперь…

Подполковник вернулся в кресло, сел.

— Ну что ж, иди. Будет что-нибудь новое, скажешь.

9

Кирюшатов ушел, Николай остался один.

Движение за окном воспринималось как телевизионное изображение с выключенным звуком. Порциями, отмеренными светофором, двигались автобусы, бортовые машины, плоские «Волги», чумазые самосвалы, медлительные троллейбусы.

Прежде чем раскрыть дневник, он принялся тщательно приводить в порядок стол: выровнял стопу кодексов, поправил под стеклом график дежурств, спрятал в ящик блокнот с планами, давая мысли замедлить бег и пойти спокойным шагом по неведомым проселкам чужой жизни.

«11 января. «У жу-ка лак-ки». «Ты помнишь?» — спросил меня сегодня отец. Я вспомнил. В первом классе в домашней по чистописанию я пять раз вырывал из тетради листочки и все переписывал и переписывал. Хотел, чтобы поставили пятерку. До слез хотел. Отец сидел рядом и показывал, в какую часть клетки нужно вести линию, чтобы буква выглядела как в прописи. Шел двенадцатый час. Не дня. Ночи.

Наконец пять строчек выписаны. Читаю по слогам:

«У жу-ка лак-ки». Пропустил букву «п».

Плакал я ручьисто. Теплые обильные слезы, которые бежали по моим щекам, до сих пор помню.

Отец обнял меня и гладил по голове.

— Это легко исправить. Никто не заметит.

— И учительница?

— И учительница.

Утром, я прямо из постели бросился к столу.

«У жу-ка лап-ки».

Нигде никакого исправления, никакой подчистки. Я смеялся от радости.

А сегодня в журнале «Плановое хозяйство» я нашел тетрадь в три косых. Свою тетрадь.

«У жу-ка лак-ки», — прочитал я.

Отец не исправил, а полностью переписал страницу. Но сначала ему пришлось изрисовать три листа с обеих сторон. Упражнялся.

— А ты, папа, хитренький, — сказал я ему сегодня и показал листки.

Он улыбнулся.

1 апреля. Сегодня Сын Средней Сестры, классный руководитель, вывел нас копать пришкольный участок. Мы начали играть в футбол. Подошел завуч. Сын говорит ему, что земля еще сыровата. Нужно дня на три отложить, липнет на лопату. Завуч: «Ничего, покопайте немного. Вокруг штамбов». На самом деле земля — в норме.

Подходит учитель по труду. Отошел с классным руководителем в сторону.

— Как твой сад?

— Какой?

— Не этот же, конечно. Там, за городом.

— Только половину вскопал, — говорит Сын, сокрушаясь.

— Поедем? Сегодня суббота.

— Подожди полчасика. Ты же видишь…

Через полчаса ровно Сын распустил нас. Слава его саду! А то бы три часа вкалывали. Прямо из школы пошел с Толиком Вагранкой и Мишкой Череповым в кино.

9 апреля. Раньше на уроках физкультуры ребята посмеивались надо мною. «Подумаешь, борец. Давай вот со мной попробуем. Я тебя и без твоих штучек на лопатки положу». А теперь даже верзила Сотников не хочет со мною бороться. Прошлый раз я его так швырнул через себя, что он еле поднялся. А сегодня приглашаю: давай, мол, еще попробуем, а он: «Да ну тебя, мне не хочется».

2 мая. Отец и старики из нашего дома ездили на Серебрянку ловить рыбу. Взяли нас с Наташкой. Река еще не вошла в берега, вода еще мутная, но рыба ловилась хорошо. Мы жгли костер и ходили по берегу. А Афанасию Петровичу так не везло, что хоть плачь: он потерял девять из десяти блесен. Когда последняя, десятая, надежно зацепилась за корягу, он был готов заплакать от досады. Стал без всякой охоты раздеваться. Но я опередил его, спустился с обрыва в речку и, держась за леску, добрался до коряги. Вода была такая холодная, что мне потом на берегу показалось жарко. Но я бегал и согрелся. Афанасий Петрович боялся, что я простужусь, и тут же рассказал о спасении блесны отцу. А отец посмотрел на меня значительно: «Ты поступил, как Столбов». Я был очень горд!

А вечером отец рассказал обо всем маме, но больше говорил не о моем поступке, а о том, что с Афанасием Петровичем этот курьез непременно должен был случиться, потому что Афанасий Петрович Густов — типичный неудачник. Те, кто вместе с ним начинал, давно доктора, деканы, заведуют кафедрами, а он пока никто. Потом они ушли о кабинет отца, и мне уже не было ничего слышно, по, выходя оттуда, отец говорил матери:

— Стр-р-рашно р-р-революционная диссертация! Лучше бы он сидел у себя на заводе. Пусть не «Уралмаш», но там он все-таки должность занимал. И оклад недурной. А здесь…

— Зато выиграл в жилье. Обменял три комнаты на окраине на три в центре. А палисадник посмотри какой. В три раза больше нашего. И балкон на юг.

— Чистая случайность, дорогая моя.

Очень грустно. У меня всегда так.

15 мая. Вчера была контрольная по биологии. Мишка Черепов нахально спросил учителя, Сына Средней Сестры, на какой странице тема.

— На седьмой. Уж не списывать ли собираетесь, Черепов? Списывать нельзя.

— Нет, нет, Иван Григорьевич, я уже давно не списываю.

Потом учитель вышел в коридор, и мы начали списывать.

Он долго не приходил. Мы стали беситься. Я взял из-за стекла череп кролика и