Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

На почте обошлось без привычной очереди. Женщина за стеклянным барьером равнодушно посчитала слова телеграммы.

— Восемьдесят пять копеек.

Лаврова расплатилась.

Муж разносит вести, она разносит телеграммы. Оба нашли занятие.

Когда Елена входила в подъезд, ее из раскрытого окна окликнула Любарская и попросила зайти.

У Любарской в комнате сидел Андрей Мартынович Крупкин.

Удивительно, как быстро распространяются слухи.

Любарская аккомпанировала рассказу Елены восклицаниями: «Ужасно!.. Бедный!.. Сердце кровью обливается!»

Андрей Мартынович сказал, что он как профгрупорг решил выяснить, не нужно ли Петру Ивановичу практической помощи по случаю безвременной, так сказать… По выражению тревожного ожидания было видно, что он как можно скорее должен убедиться, окончательно ли мертв его мучитель или нет.

«Окончательно, окончательно», — слышалось ему в словах Любарской.

Лаврова перехватила взгляд Любарской, которым та окинула фигуру Крупкина.

«Молодой, а брюхо как у шестидесятилетнего», — говорил этот взгляд.

Изящно нагнувшись, так, чтобы Андрей Мартынович оценил ее хорошо сохранившуюся фигуру, хозяйка погладила сибирского кота.

Этого тюфяка Любарской бы в руки. Мария Михайловна живо сбила бы с него жир. В институте, не стесняясь, говорили о связи Владимира с женою Крупкина и даже утверждали, что Людмила собирается уезжать со Столбовым-младшим в Рязань. Андрей Мартынович был вдовцом при живой жене, и Любарская мечтала устроить его горемычную жизнь согласно собственным планам.

Но Крупкин уже полгода делал вид, что не замечает ее усилий. Не замечал он их и теперь, хотя хозяйка уже поставила перед гостями бутылку выдержанного вина, привезенного летом из Симферополя.

Андрей Мартынович отказался от угощения. Он был пьян без вина. Обещал заглянуть в другой раз. Хозяйка не была обескуражена. Она любезно проводила его до двери.

Вернувшись в уютное мягкое кресло, она подняла на Лаврову приветливый взгляд.

— Я слышала, что прибегала Людочка?

Елена кивнула.

— И ты ей все сказала?

— Пришлось.

— Бедненькая… Как мне ее жаль!

Вместо того чтобы заниматься делом, Елена сегодня в роли информатора у Крупкиных и Любарской.

Сухо распрощавшись с Марией Михайловной, Лаврова с наслаждением закрыла за собою дверь ее вылизанной квартиры.

Аркадия дома не было. Она определила это еще на лестничной площадке. За дверью надрывался телефон.

Войдя, стала медленно переодеваться, не обращая внимания на звонки. Но они не прекращались. Кто-то понял, что Аркадия нет дома, и требовал, чтобы к телефону подошла она.

— Я слушаю.

— Здравствуйте, Елена Николаевна, — звонила старшая лаборантка Степашкина. — Мне Аркадия Васильевича.

— Его нет дома.

— Не знаете, когда он будет?

— Не знаю.

— Извините, я позвоню позже.

Степашкина была персоной, от которой Елена старалась держаться подальше. Работоспособная, энергичная, исполнительная, она лезла в каждую дырку. Ей до всего было дело. Она знала, кто из факультетских женщин и на какой базе достал французские сапожки, кто из доцентов на Восьмое марта какую лаборантку провожал после вечеринки. Она была груба и несдержанна. Ее чувства лежали на поверхности, готовые излиться на собеседника в виде обожания или ненависти. При всем при том она была отнюдь не глупа. Даже более. Она понимала то, что печатала.

Лаврова ближе узнала Степашкину прошлой зимой, когда старшая лаборантка заболела и Елену от профкома послали в больницу навестить ее.

Елена принесла пакет с фруктами. Степашкина расплакалась.

— Думала, никто не придет. Ко всем идут…

— А муж?

— Ах, если бы вы знали… Прошлый раз, когда я лежала в больнице, он с товарищами невесть что из квартиры сделал. Хоть красный фонарь вешай. Девки, пьянки.

Она лежала на постели худая, жалкая, в заношенном больничном белье. Странно выпирали ключицы. Не от худобы, а от какой-то аномалии.

Поймав взгляд Елены, сказала, потрогав кости:

— С детства. Была маленькая, велосипед по мне проехал. Кости разошлись.

Стала рассказывать о своем детстве.

Мать умерла, отец был на фронте. Ее определили в детдом, в группу истощенных, дополнительно кормили, давали кусочек хлеба, намазанный пленкой масла, и две конфеты.

После войны отец нашел ее, но лучше бы не находил. Он был выпивоха. Дома от него нужно было от пьяного прятаться. Убегала с мачехой зимой к соседям, Когда повзрослела, каждое лето работала в колхозе. Грузила зерно вместе с ребятами, на покос ходила, сено для коровы зарабатывала. Мачеха за десять лет дочерью ни разу не назвала. Только слышно: «Черт страшная, черепуха обливная».

Степашкина и в самом деле была на редкость некрасива. Кожа пористая, нос вешалкой.

В больнице Елена прониклась к ней сочувствием. Между ними установились хорошие отношения, не дружба — для дружбы нужно время, а то, что называют быть на короткой ноге.

Однажды Елена в отсутствие Степашкиной села за ее машинку. Нужно было напечатать срочную статью в институтские «Записки». Неожиданно вернулась Степашкина и так раскричалась, что Елена была готова провалиться сквозь землю от стыда:

— Барыня села! А машинку кто будет потом по мастерам таскать?

Чего только не говорила!

— Счастливчики, сливки со всего снимаете!

Говорила, что ее Аркадий блатной, что он отнял у человека квартиру, что сама она лезет с суконным рылом в доценты.

— Мало там бездельников-мужиков, недоставало баб!

На следующий день Степашкина разговаривала с Еленой как ни в чем не бывало, но Елена уже боялась ее как огня.

Степашкину можно было понять. Она и Елена росли в одинаковых условиях. Степашкина — без матери, Елена — без отца, одинаково бедствовали, но одна из них стала кандидатом, а другая была только лаборанткой, хотя способностями ее природа не обделила.

Улыбнись ей счастье, и они, возможно, поменялись бы ролями. Степашкина думала бы о докторской, а Елена печатала бы через два интервала на машинке чужие статьи.

Повезло Елене, и она в этом не виновата.

Продолжать работу, начатую днем, Лаврова уже не могла. Села за расчеты по хоздоговору и просидела за ними часа два.

В десять снова позвонила Степашкина.

— Его пока нет, — сказала Елена.

— Поздненько он у вас гуляет. Вы не боитесь?

— Не боюсь.

— Елена Николаевна, извините… Ему не сказали прийти в милицию?

— А почему его должны были вызвать?

— Ну как же! Он был в квартире Петра Ивановича.

— Я тоже была в квартире.

— Но он друг Владимира. Говорят, что так всегда бывает. Друзей и знакомых всегда вызывают.

— Возможно. Что ему передать?

— Не затрудняйтесь. Я ведь просто так.

После разговора со Степашкиной Елена не могла работать и над задачей по хоздоговору.

Задумчиво провела пальцем по поверхности книжного шкафа. За пальцем протянулась еле видимая дорожка. Сердце в четырех стенах тоже покрывается налетом и тускнеет, как полировка. Муж завязывает связи, «вращается в кругах». Она одна со своими