Совращенный поселянин. Жизнь отца моего - Никола Ретиф де ла Бретонн

беспрестанно благодарю небо за то, что оно даровало мне столь достойнейшую покровительницу. Как мы должны любить ее!.. Она много потратилась на меня; прошу тебя поведать об этом нашим любезным родителям. Не могу не удивляться тому, что она подарила мне несколько драгоценностей, которыми вовсе не обязательно обладать, а когда я их надеваю, то чувствую, что наряд мой отнюдь не соответствует моему положению. Когда я впервые появилась в прекрасном ожерелье, сверкающих серьгах и т. п., мне подумалось, что госпожа Канон, наверно, не одобрит такой роскоши и, следовательно, мне не придется носить эти вещи; мне было совестно за эти драгоценности. И вдруг она, которая бранит нас по пустякам, ни звука не проронила; она словно не заметила моих украшений. Это в ее характере... Тебе, друг мой, пожалуй, любопытно будет знать, какое у меня впечатление от этого огромного города? Я еще очень мало узнала его: мы выезжаем редко и почти всегда в карете и я почти не видела улиц, ибо госпожа Канон имеет обыкновение задергивать занавески на обеих дверцах. Если же идем пешком, она заставляет нас так низко опускать на лицо капор, что мы видим один только тротуар. Не понимаю, почему нам не позволяют немного подышать свежим воздухом у двери, которая выходит на великолепный балкон. На другой день по приезде мы с мадемуазель Фаншеттой устроились там и с бесконечным удовольствием наблюдали толпу, двигающуюся как бы волнами; вдруг явилась госпожа Канон и велела нам вернуться в комнаты, причем сказала это таким тоном, словно мы совершили великое преступление; с тех пор нам запрещено даже подходить к двери. Видно, это кому-то не понравилось, ибо я слышала, как хозяйка дома громко отвечала какому-то очень нарядному господину, который выходил от нее и притом смотрел в нашу сторону. Надобно, однако, признаться, что, когда мы въезжали в Париж со стороны Бургундии, я видела очень некрасивые улицы, где кишит грязный, жалкий люд; зато в предместье Сен-Жермен, где мы живем, совсем другое дело, а места еще того красивее мы увидели на днях, когда госпожа Канон повезла нас в Тюильри. Погода стояла чудесная, а так как это редкость в такое время года, то каждый хочет ею воспользоваться. Меня предупредили, что мы отправляемся в места очаровательные, поэтому я рассчитывала получить большое удовольствие, однако я имела в виду лишь сад; я его представляла себе вроде нашего, но только украшенного произведениями искусства. Оказалось, что между ними нет ни малейшего сходства. Половина этого прекрасного сада посыпана песком, четверть его отведена под цветы и кустарник, остальную часть занимают деревья. Я чувствую, что в этом обширном саду больше всего ценят планировку, порядок, величественный вид, который приятно поражает, когда вступаешь туда; прекрасные статуи, в достоинствах коих я начинаю разбираться; фасад дворца, примыкающий к нему с одной стороны, и все прочее. Но все это, несомненно, не так очаровало бы меня, если бы не совершенно новое для меня зрелище, поглотившее все мое внимание, а именно бесчисленная, блестящая толпа мужчин и женщин; никогда еще не доводилось мне видеть нечто, хотя бы отдаленно похожее на это великолепие. Побыв тут минут пять, я уже перестала смущаться, что на мне бриллианты, а видя какие драгоценности украшают других дам, пожалуй, скорее готова была покраснеть оттого, что на мне не столь богатые. Но глупенькое тщеславие владело мною недолго; я сосредоточила внимание на окружающих и перестала думать о себе. Однако я полагаю, что непредосудительно мне будет воспользоваться виденным, чтобы наряжаться с большим вкусом; здесь это вполне допускается и мой друг сама так поступает. Насчет нее мне пришла в голову мысль, которою я хочу поделиться с тобой. Мне вздумалось проверить, найдется ли среди всех этих столь нарядных женщин хоть одна, которая могла бы сравниться с нею очарованием: поверь, братец, не нашлось ни одной. В большинстве своем женщины здесь не хороши собою; но прирожденный вкус превосходно возмещает, как говорится, немилости природы. С одним только не могу я примириться — с румянами; но с ними здесь, по-видимому, свыклись. Что за нелепый обычай! Как могут молодые, красивые женщины жертвовать своим свежим цветом лица в угоду моде, которую выдумали женщины бесцветные и, конечно, уже немолодые. Без румян красивые куда лучше[42], дурнушки не так дурны, а пожилые не так походят на фурий; ибо, как я замечаю, румяна придают живость и блеск молодым, у старух же получается не что иное, как раскраска. Что до меня, так, будь я хоть герцогиней, никогда не стала бы я уродовать себя такой маской — вблизи она делает женщину безобразной как плафонная живопись и терпима только на большом расстоянии. Я нахожу также, что женщины здесь уж чересчур беззастенчивы; такой вид придают им, вероятно, те же румяна; а женщины, которые сами по себе не стали бы румяниться, все же румянятся из подражания; некоторые столь пристально меня разглядывали, что я смущалась и краснела; я заметила, что они радовались этому, как победе. Что касается мужчин, то мне не пристало смотреть на них, поэтому не знаю их повадок, но, если судить по женщинам, так поведение мужчин уж совсем непристойно...[43]

Мне здесь очень хорошо, мой друг; мне тут нравится, хотя я и не могу объяснить, что кажется таким привлекательным среди здешней грязи и множества весьма неприятных вещей. Я с ужасом думаю о дне, когда госпожа Парангон уедет. Мысль о нашей разлуке иной раз исторгает у меня слезы. Прощай, любезный братец. Сообщи поскорее нашим любезным родителям о моих делах и передай им мои самые почтительные чувства. Остаюсь и буду до последнего вздоха

твоим преданным другом и сестрой Юрсюлей Р ***

Мадемуазель Фаншетта просит передать тебе от нее поклон».

Это письмо, друг мой, даст тебе ясное представление о жизни нашей милой Юрсюли и о том, сколь многим обязано наше семейство госпоже Парангон. Передай нашим любезным родителям, что они могут не думать о расходах Юрсюли, я беру это на себя. Что скажешь насчет доброй госпожи Канон? Что ж, молоденьким девушкам надлежит находиться под опекой именно такой женщины. Расстаюсь с тобою, друг мой, хоть и хотелось бы еще поговорить, — дела призывают меня. Отвечай как можно скорее. Прощай.

ПИСЬМО LXVIII

ОТ ПЬЕРРО К ЭДМОНУ

Как относятся к нам наши родители

Твое письмо и письмо сестры очень обрадовали нас, особенно твое, любезный Эдмон; оно доставило нам такое удовольствие, что ты и