Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

вкусный и целебный сок (из него можно приготовить березовый квас). Свежие ветви березы (кроме тех, что срезали для банных веников) использовались для украшения интерьера крестьянского жилища. На семицкой неделе (седьмая после Пасхи) и в Троицу молодые девушки танцевали во круг особой березки, часть веток которой была завита в форме венков. Верхние ветки дерева пригибали к земле и привязывали, иногда скрепляли верхние ветки стоящих рядом берез. Девушки целовались через ветки (кумились), после чего становились подругами на всю жизнь. Иногда девушки украшали березовые венки цветами, лентами и носили их на голове; березу также могли срубить и нарядить, обычно в женскую одежду, после чего оставляли на ржаном поле (для обеспечения урожая) или кидали в реку. Кроме того, березовые венки кидали в воду во время гадания. Считалось, что березовые листья имеют целебную силу и являются оберегами. В ветвях березы могли жить русалки.

В патриотических советских фильмах практически всегда использовался образ березы. В застойный период в на чале лета во многих областях традиционно устраивался праздник «Русская березка». Так как русское национальное самосознание в этот период интенсифицировалось, упоминания березы в это время были обычны для таких консервативных газет, как «Советская Россия», где часто можно было встретить изречения типа: «Береза — символ русской земли» [23].

Береза до сих пор является почитаемым культурным объектом русских, особенно женщин. Ее значение в женских обрядах аграрного цикла, обеспечивающих рост и плодородие, было выявлено советским фольклористом Владимиром Проппом. И до сих пор береза рассматривается как национальное русское дерево. Когда в 1992 г. Булат Окуджава начал свою статью словами «Нет мира под березами», читатели сразу поняли, что он имел в виду неблагополучие именно в России [24].

Психоаналитический интерес представляет тот факт, что традиционно береза каким-либо образом олицетворялась. Например, ее наряжали; во время троицко-семицких обрядов девушки пели ей песни, обращались к ней со своими пожеланиями и просьбами, несли ее в дом и предлагали ей угощение. В некоторых свадебных песнях она должна была клониться, то есть покоряться ветру [25]. В лирических песнях береза ассоциировалась с печалью, страданием, несчастной женской долей в целом [26]. Но кого же именно, какую женщину олицетворяла береза («береза» — существительное женского рода)?

Здесь Пропп, сам того не ведая, протягивает психоаналитику руку помощи. Интерпретируя представления о том, что береза, брошенная в пруд, обеспечит дождь летом, он пишет. «Урожай зависел от земли и от воды, от их соединения. Та же березка, которая должна была обеспечить поля рождающей силой земли, должна была обеспечить их влагой, без которой земля родить не будет» [27].

К кому, если не к матери, мог относиться этот образ? Если береза была не самой матерью, то, по крайней мере, повитухой, которая как проводник плодородия помогала «матери-земле» родить урожай, рожь. Самой ржи нередко присваивался образ матери: «матушка-рожь», «ржица-матушка».

До революции женщины поклонялись березам в районе озера Светлояр (недалеко от Нижнего Новгорода), обращаясь к ним: «Береза-матушка» [28]. В некоторых заговорных формулах Матерь Божья часто помещается возле березы: «У белой березы сидит Мать Пресвятая Богородица» [29]. Материнская многозначность березы встречается и позже. Татьяна Толстая приводит популярную советскую песню семидесятых годов: «И Родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком» [30].

С другой стороны, береза в девичьих песнях может так же относиться к самим девушкам, принимающим участие в обрядах весеннего никла, так как ее называют «девушка», «красота», «невеста», «кума». Как полагает фольклорист Татьяна Бернштам, украшенная березка является «девичьим символом» [31]. Филолог Пол Фридрих считает, что березка — древний символ «юной девственной женственности», уходяший корнями в древнюю, пятитысячелетнюю протоиндоевропейскую историю [32].

Наиболее интересен психоаналитический вывод, который можно сделать из этой двойной семантики, присущей березе. В хоlе троицко-семицких обрядов девушки использовали березу как тотем или даже придавали ей еще большее значение. Они закручивали и связывали березовые ветви, ломали их («заломати»), срезали, иногда обдирали бересту («обдирая, как белочку»), изрубали на мелкие кусочки или бросали в воду, сопровождая это действо своеобразными похоронными песнями («отпевание березки») [33].

Если береза все же является материнским образом, то получается, что подобное отрицательное воздействие направлено на мать? Но если, с другой стороны, береза — это девичий символ, как утверждает Бернштам, тогда получается, что девушка направляет его против себя самой? Что мы имеем в данном случае — мазохизм или садизм?

Да, действительно, девушки поют грустные песни березке, когда несут ее к месту уничтожения. Такое поведение кажется ритуализированной формой гнева или отрицании. Каждая девушка, которая активно участвовала в семицко-троицком обряде уничтожения березки, осуществляла, очевидно, свою садистскую фантазию против матери или разыгрывала мазохисткую фантазию против себя самой. Возможно, с целью разрыва с матерью, через который обязательно должны были пройти девушки, имели место оба эти явления.

Участники ритуала, естественно, чувствовали определенную вину по отношению к березе. Шейн указывает, что в селе Корниловка Мурманского уезда «завивание» березы считалось грехом, и девушки старались совершать этот обряд втайне от старших [34]. Но это еще ничего не значит, так как во многих регионах России почти на протяжении всего года существовал запрет на рубку леса и ветвей деревьев [35].

По сообщениям Шейна, в селе Мcтера девушки бросали в реку деревце березки с восклицаниями: «Тони, семик, топи сердитых мужей». Это показывает, какой страх они испытывали перед обращением с ними супруга в их будущем замужестве, видя, как их отцы обходятся с матерями. Песни, которые они пели перед этим возле березки, показывают, какие сильные чувства охватывали их при мысли о побоях мужа:

Гей ты березе, беле, кудрявая,

В поле на долине стояла;

Мы тебя срубили,

Мы тебя сгубили,

Сгуби и ты мужа,

Сломи ему голову,

На праву сторону,

С правой да на левую [36].

Неожиданный переход в пятой строке наводит на мысль о том, что березка была тем объектом, на который девушки изливали свою печаль и свой страх перед будущими насилиями в супружеских отношениях. Если такие отношения существовали между их родителями, тогда девушки как бы обвиняли своих матерей в том, что те позволили мужьям измываться над ними. Следовательно, если ты позволяешь своему мужу губить себя, мы погубим тебя, поэтому лучше сама погуби его.

Но, с другой стороны, если муж, которого надо погубить, был их собственным, то есть если девушки думали