Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

у нее из сердца. Ты забыла об этом, сестрица?» Когда я ей это рассказал, она вдруг затосковала и была тронута до глубины души. «Надо сейчас же заявить мужу, – сказала она, – что я иду проведать маму».

Мать спросила, когда же она придет, но мальчик не знал. Но вот однажды он зовет ее и кричит:

– Сестрица идет!.. Близко уже! При ней целая свита слуг. Надо приготовить вина и напитков, да побольше!

Через несколько минут он уже кричал, вбежав в комнату матери:

– Сестрица прибыла!

Взял диван, перенес в гостиную и сказал:

– Сестрица, посиди, отдохни пока!

Был чуть слышен плач, но никого не было видно. Мальчик распоряжался, чтобы в честь гостьи пожгли бумагу[185], потчевал вином слуг за воротами. Затем он вернулся и сказал:

– Пусть твоя свита пока уйдет!

Затем девочка спросила, цело ли еще зеленое шелковое одеяло, которым она раньше покрывалась: там еще была дырочка, величиной с горошину, прожженная свечой. Мать сказала, что оно еще цело, сейчас же открыла сундук и вынула.

– Сестрица, – сказал мальчик, – велит мне постлать ей в ее прежней комнате. Она утомилась и хочет лечь. А завтра она снова будет с тобой говорить, мама!

Дочь соседей Чжао была раньше подругой Хуэй: они вместе работали над вышиванием. И вот, как раз в эту ночь, она видит во сне, что Хуэй является к ней в головном уборе высокопоставленной дамы и в пурпурной шали, смотрит на нее, говорит и смеется, как живая. «Я теперь уже существо иного мира, – сказала она ей при прощании. – Отец и мать видят меня теперь так же, как видят отсюда Желтую реку или гору Тай[186]. Я хочу воспользоваться тобой, милая сестрица, чтобы в твоем образе говорить с моими родными. Ты не пугайся и не бойся!»

И вот утром, только что дочь Чжао заговорила с матерью, как вдруг ударилась об пол и в обмороке замерла. Очнулась она только через несколько времени.

– Я – ваша маленькая Хуэй, – говорила она. – Сколько уже лет прошло с тех пор, как я рассталась с вами! Смотрите, у вас уже появились белые волосы!

– Дитя мое, – вскричала в испуге мать, – ты больна, ты с ума сошла!

Девочка откланялась и сейчас же вышла. Мать, поняв, что тут что-то неладно, бросилась за ней и прошла прямо к Ли. Ее девочка сидела там, обняв старуху Ли, и горько плакала. Ошеломленная, Чжао не понимала, что все это значит.

– Я вчера пришла к вам, – говорила девушка, – сильно усталой и ни слова не успела вам сказать. Какая я скверная дочь! Среди пути я покинула ваш милый дом и умерла во цвете сил, заставив вас горевать и думать обо мне с тоской. Можно ли, скажите, чем-либо выкупить такое злодейство?

Старуха Чжао теперь поняла и заплакала.

Ли расспрашивала девочку:

– Я слышала, что ты теперь такая знатная дама! Как это отрадно материнскому сердцу! Однако, раз ты поселилась в княжеском доме, как тебе удалось прийти сюда?

– Мой супруг, – отвечала ей дочь, – со мною очень нежен. Свекор и свекровь тоже любят и балуют меня. Ни ревности, ни злобы я не вижу ни в ком.

Хуэй при жизни, бывало, любила подпирать лицо рукой. И теперь, говоря с матерью, девочка делала то же самое. И вообще все манеры остались прежние, и душа ее проявлялась совершенно так же, как при жизни.

Во время этого разговора вдруг вбежал Чжур.

– Сестрица, за тобой пришли! – кричал он.

Девочка вскочила, поклонилась матери, заплакала и сказала:

– Прощайте, я ухожу!

С этими словами она снова упала в обморок и только потом очнулась.

Через несколько месяцев Ли сильно занемог. Лечили его, ни одно снадобье не действовало.

– Не сегодня, так завтра, – говорил мальчик, – все равно, боюсь, ничто не спасет. Смотрите, вон два черта сидят около его постели. У одного в руках железная палка, а другой уже тянет за пеньковую веревку длиной футов в пять. Я с утра до ночи умоляю их уйти, но бесплодно.

Мать заплакала. Затем стала приготовлять одежду и покрывало.

Когда уже стемнело, мальчик вдруг ворвался в комнату с криком:

– Эй вы, посторонние женщины, убирайтесь отсюда! Муж моей сестры идет навестить папу!

И вдруг забил в ладоши и захохотал.

– В чем дело? – спрашивала мать.

– Мне смешно от этих двух чертей. Когда они услыхали, что зять придет, то оба поползли и спрятались под кровать, словно черепахи.

Через минуту он, обращаясь к кому-то в пространство, приветствовал зятя и спрашивал о здоровье. А потом опять захлопал в ладоши.

– Смотрите, оба беса-то! Умолял их уйти, так они не уходили. А теперь – как хорошо – ушли за ворота!

Выпроводив бесов, мальчик вернулся и сказал:

– Зять уехал. Оба черта у него привязаны к седлу. Теперь папина болезнь пройдет наверное! Ведь зять обещал, когда вернется к себе, доложить великому царю и просить папе с мамой по сто лет каждому.

Весь дом ликовал. Действительно, к ночи больному стало значительно легче, а через несколько дней он окончательно поправился.

Отец пригласил к сыну учителя. Юноша оказался очень понятливым и восемнадцати лет уже прошел на уездных экзаменах. Он, между прочим, умел рассказывать о том, что бывает на том свете. Если кто-нибудь в деревне хворал, он сейчас же указывал, где сидит бес или другая нечистая сила. Тогда жгли это место, и больному всегда становилось лучше.

Потом как-то его вдруг схватило. Кожа на теле потемнела, стала багровой.

– Мне мстят черти, – говорил он сам, – за то, что я их разоблачаю.

После этого он уже больше не стал ничего говорить.

Даос угощает

Студент Хань происходил из древней, известной семьи и отличался гостеприимством. Некий Сюй, живший в той же деревне, часто сидел у него за вином. Как-то раз, когда он был у Ханя, у дверей дома появился неизвестный даос со своей чашкой и просил милостыни. Ему бросили денег, потом крупы – он, однако, не брал и при этом все же не уходил. Слуга рассердился и ушел в дом, не обращая на него более никакого внимания.

Хань, слыша все продолжающийся стук в дверь, спросил слугу, в чем дело, и тот стал рассказывать. Но не окончил он еще своих слов, как даос уже был в комнате. Хань пригласил его сесть с собой. Даос поднял руки вверх[187] и сделал приветствие сначала хозяину, а потом и гостям. Затем он сел. Хань стал его расспрашивать и узнал, что он только что поселился