Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Ли положил ее в парчовый мешок и запер на хранение в потайной комнате, не показывая ее никому, даже самым близким родственникам.

На свою должность в этот город прибыл только что назначенный сюда правитель Чэн. Он послал свой именной листок и сделал Ли визит. У Ли было обыкновенно мало знакомств, но раз начальник первый сделал этот шаг, то Ли ему визит отдал.

Прошло всего несколько дней, а начальник уезда уже пригласил его на вино. Ли пошел лишь после настойчивых просьб со стороны Чэна. Чэн оказался необыкновенно изящным, тонким человеком, совершенно отрешенным от всякой пошлости. Он судил и беседовал, прямо брызгал своим остроумием и образованностью, так что Ли он полюбился, и через день-два он тоже в свою очередь загнул листок[190] и сделал ему ответное приглашение. За угощением обоим было очень весело, смеялись и еще более сошлись. С этих пор не было лунного вечера или цветочного утра, чтобы они не провели их вместе.

Так прошел с чем-то год. Как-то случайно Ли увидел в квартире Чэна цитру, обернутую в вышитый мешок. Она лежала на столе. Увидев ее, он сейчас же достал ее из мешка и стал со всех сторон рассматривать.

– Ах, ты тоже в этом понимаешь толк? – спросил Чэн.

– Да не то чтобы очень, – сказал Ли, – но я всю жизнь любил цитру.

– Как, – воскликнул изумленный Чэн, – мы с тобой друзья не первый день. Почему же ты ни разу не дал мне послушать своего отменного искусства?

С этими словами он пошевелил в жаровне, раздул глубокий фимиам[191] и стал упрашивать Ли сыграть какую-нибудь вещицу. Ли из уважения исполнил просьбу.

– Очень, очень высокая рука, – вскричал Чэн, – теперь я хочу тебе представить свое ничтожное умение… Не смейся только над мелким колдуном[192].

И заиграл песню о «Едущем в вихре»…[193] Звуки бурно-бурно помчались, в них зазвучало нечто, порвавшее с миром, ушедшее от бренного праха…

Ли почувствовал себя еще более ниспроверженным, чем слушавший его перед тем Чэн, и выразил ему желание служить, как служит учителю ученик.

С этой поры обоих их связала дружбой цитра, отчего их взаимные чувства стали еще прочнее и сильнее.

Прошел еще год, в течение которого Чэн передал Ли полностью все, что умел сам. Тем не менее, когда приходил Чэн, Ли неизменно давал ему в руки свою обыкновенную цитру, все еще не желая обнаружить перед ним своего тайного сокровища.

Однажды вечером они сидели, порядочно захмелев.

– А я, знаешь, – сказал начальник, – только что сочинил пьеску. Не хочешь ли послушать?

И заиграл о Сянских женах[194]. Взял глубокий тон тайной скорби: цитра словно плакала. Ли бросился выражать свое одобрение.

– Досадно, – сказал Чэн, – что нет у нас хорошей цитры. Если бы хорошую цитру достать, то и тон, и звук были бы еще превосходнее!

Ли просиял радостью.

– А у меня, – сказал он, – хранится тут одна цитра, сильно отличающаяся от обыкновенных инструментов… Но раз мне удалось повстречать Чжун Ци[195], посмею ли я долее скрывать ее в тайнике?

Открыл шкаф и принес цитру вместе с мешком на спине. Чэн отер рукавом пыль, устроил цитру на столе, дал два-три удара по струнам… И ответили ритму тон твердый, тон нежный… Чудесный мастер шел в божество…

Ли слушал его и все время отбивал рукою такт, не переставая.

– Вот что я тебе скажу, – промолвил Чэн, – моя жалкая, мелкая, грубая игра оскорбительна для этого превосходного инструмента. А вот ежели бы дать сыграть на нем моей дубине[196] хоть разок – то звук-другой, должно быть, послушать стоило бы!

– Как, – удивился Ли, – у тебя, сударь, в женских покоях тоже в этом преуспевают?

Чэн улыбнулся.

– Да вот, – сказал он, – то, что я сейчас играл тебе, воспринято мною от «тоненького», как говорится, «государя»[197].

– Экая досада, что это в твоих женских покоях, – сказал Ли, – мне, несчастному, так и не удастся, значит, послушать![198]

– Ну, – возразил ему на это Чэн, – мы с тобой, как говорится, прошли до семей…[199] В самом деле, не стоит класть тебе запрет из-за внешних условий. Завтра, будь добр, принеси ко мне цитру, я заставлю тебе поиграть, усадив свою эту самую за занавеской.

Ли возликовал и на следующий день побежал к нему, взяв в обхват свою цитру. Чэн устроил угощение, стали весело пить. Немного погодя Чэн унес цитру в комнату, сейчас же вышел и уселся. Тут же Ли увидел в занавеске мелькающий, скрытый, красивый облик.

Миг – и из комнаты полились звуки… Еще немного – и тихо начался струнный рокот… Ли слушал и не знал, откуда это, из какой мелодии, но ощущал душевное волнение и нежность, охватывающую прямо до костей… Душе и жизни, казалось, надо было лететь за какие-то грани и пределы…

Пьеса кончилась, и там опять подошли взглянуть через занавес. Теперь не было сомнений, перед Ли стояла красавица лет двадцати с чем-то, и такая, что называется, отделившаяся от современного, непохожая на всех…

Начальник взял большой белый кубок и просил Ли осушить его. В это время там, в комнатах, перестроили лады и заиграли теперь оду приволью[200]. У Ли вся душа была охвачена смятением, передавшимся и его телесным ощущениям. Он пил и пил. Упившись выше меры, вышел из-за стола и начал прощаться. Затем просил отдать ему цитру.

– Вот что, – сказал начальник, – ты пьян: как бы тебе не споткнуться. Свалишься еще, тогда гляди. Сделай милость, пожалуй ко мне завтра еще раз. Я велю тогда моей теремной половине выложить тебе все, в чем она «гораздо сильна».

И Ли пошел домой.

На следующий день он явился к начальнику, но нашел в его помещении полную тишину, какое-то безлюдье. К дверям вышел один очень старый сторож.

– В чем дело? – спросил Ли.

– Да вот о пятой страже[201] забрал всю семью и уехал, а зачем, не знаю. Сказал только, что вернется, вероятно, дня через три.

Ли пришел к указанному сроку караулить. День уже склонился к вечеру, а никаких признаков и никаких сведений не было. И приказные, и сторожа не знали, что и думать.

Доложили по начальству. Начальство явилось, взломали замки, заглянули в комнаты. Комнаты оказались совершенно пусты. Стояли лишь диваны и столы.

Поехали довести об этом до сведения высших властей