Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

В один прекрасный день Фань сам явился к старику Гао. Тот сначала его не принял, но так как Фань настойчиво требовал, то Гао велел его ввести. Фань ползал на коленях и умолял Гао, но тот ни за что не соглашался, ссылаясь на сына.

– Мой зять, – заявил ему Фань, – вчера ночевал у меня в доме, и я не слыхал, чтобы он говорил против меня.

Гао, в крайнем изумлении, спросил, когда же он успел там спать, и Фань рассказал все, как было. Гао, красный от стыда, извинился и сказал:

– Я, конечно, этого не знал. Но раз он любит ее, зачем я один стану ей врагом?

Фань ушел. Гао призвал сына и стал его бранить. Студент стоял, понурив голову и не дыша, а в это время Фань уже привел дочь.

– Я не могу, – сказал при этом старик Гао, – ради жены моего сына потакать его проступкам. Пусть лучше каждый из нас живет в своей половине. А вас, Фань, я попрошу потрудиться быть хозяином при этом торжестве восстановления нарушенного брака.

Фань принялся его уговаривать, но Гао не слушал. Старики поселились теперь на отдельном дворе и только послали молодым от себя служанку.

Прошел месяц. Супруги жили тихо, и старики стали как будто успокаиваться. Однако вскоре молодая жена опять начала себя распускать. У студента на лице иногда появлялись следы от ногтей. Старики, конечно, отлично знали, откуда это, но терпели и не спрашивали сына, пока однажды он, не выдержав побоев, не прибежал к родителям, чтобы спрятаться от жены. Вид у него был при этом растерянный – такой запуганный, словно у воробья, которого заклевывает коршун. Только что старики принялись его расспрашивать и утешать, удивляясь и охая, как невестка уже входила к ним, колотя палкой по чему попало и преследуя мужа. Она прямо прошла к старику, схватила приникшего к отцу мужа и стала его бить. Старики вскипели гневом и принялись ее ругать, но она не обращала на них ни малейшего внимания и продолжала бить мужа. Нанеся ему несколько десятков ударов палкой, она наконец в сердцах удалилась.

– Я хотел избежать скандалов, – говорил отец, прогоняя от себя сына, – и поэтому расторг ваш брак. Ты, однако, скандалы такие очень любишь. К чему же ты убегаешь от них?

После того как его прогнал отец, студент уже совершенно не знал, куда приткнуться и к кому пойти. Старик, боясь, как бы он, удрученный и изломанный, не причинил себе смерть, велел ему жить одному и только посылал ему пищу. Затем он позвал Фаня и велел ему проучить свою дочь. Тот вошел к ней и начал ее на тысячи ладов усовещивать, но дочь не только отказывалась слушать, но даже в ответ засыпала отца оскорбительными, скверными словами. Фань отряхнул платье и ушел, поклявшись, что между ними все кончено. Вскоре он от гнева захворал и умер, а вслед за ним умерла и старуха. Молодая, однако, из ненависти к отцу не пошла на похороны, а только и знала, что громко поносила его и бранила, нарочно стараясь, чтобы старикам Гао через стену было все слышно. Гао оставлял все это без внимания.

С тех пор как студент стал жить один, ему показалось, что он вырвался из кипящего котла. Однако ему стало как-то скучно, и вот он потихоньку позвал к себе сваху Ли, дал ей денег и велел привести к нему на дом гетеру. Та стала теперь приходить и уходить по ночам. Так продолжалось у них довольно долго. Однако жена мало-помалу да прознала; явилась к мужу в комнату и принялась ругаться оскорбительными словами. Студент с жаром принялся доказывать ей, что это неправда, клялся небом и днем… Наконец она удалилась к себе, но с этого дня стала все время подсматривать у входа к мужу.

Как-то раз только что сваха вышла от студента, как наткнулась на его жену, которая резко ее окрикнула. Сваха так изменилась в лице, что у жены все подозрения сразу выросли.

– Говори прямо, – кричала она ей, – что ты тут делаешь? Тогда я тебя еще, пожалуй, помилую. Если же что-нибудь скроешь, то твоим волосам придет конец.

Сваха, трясясь от страха, стала ей докладывать:

– Эти полмесяца здесь была два раза только одна Ли Юнь-нян из веселого дома. А сегодня как раз барин сказал мне, что он на горе Юй-цы увидел женщину из дома Тао; у нее острые и маленькие ножки, которые ему чрезвычайно полюбились. Он велел мне позвать ее. Правда, что она не из честных, но ей все же пока неудобно быть ночною посетительницей. Поэтому еще неизвестно, выйдет ли это дело.

Молодая сочла слова свахи правдивыми и поэтому обошлась с ней великодушно. Однако когда та уже собралась уходить, она снова задержала ее, а с наступлением сумерек стала ей приказывать:

– Ты ступай вперед и потуши у него свечу, а сама скажи, что пришла женщина от Тао.

Сваха так и поступила. Молодая быстро вошла к студенту, который, сильно обрадовавшись, схватил ее за руки и торопил сесть. Затем стал подробно рассказывать о том, как он алчет ее и жаждет. Женщина молчала, не проронив ни слова. Студент стал впотьмах искать ее ноги.

– С тех пор как там на горе я увидел твое лицо, милая фея, – шептал он, – в моей душе живет только любовь, и только к тебе.

Женщина все молчала.

– Давнее-давнее мое желание, – продолжал он, – вот наконец сегодня может исполниться… Как можно допустить, чтобы смотреть тебе в лицо и не распознавать его черт?

Схватил свечу, зажег. Смотрит – это Цзян-чэн. Перепугался насмерть, побледнел, выронил из рук свечу на пол, стал на колени и мотался от страха из стороны в сторону, как будто над шеей был занесен меч. Она взяла его за ухо и так притащила домой. Там она достала иглу и исколола ему сплошь все верхние части ног. Затем положила спать на низкую кровать. Когда же он проснулся, то она принялась его ругать несчетное число раз. Студент стал бояться ее, как тигра или волка. И даже тогда, когда она по временам дарила его взглядом, то на постели с ней он дрожал, робел и… ничего, как люди, делать не мог. Она хлестала его по щекам и, накричав на него, гнала прочь.

После этого он ей опротивел еще более, и она совершенно перестала считаться с ним как с человеком. Студент, живя среди духов, цветов и женщин,