Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Даос взял платье, положил в огонь и обжарил, а затем убрал к себе в рукав. Стали его обыскивать, шарили-шарили, платья уже не было.

С этих пор князь проникся к даосу особенно глубоким уважением и хотел, чтобы тот остался жить во дворце.

– Я человек дикий, – говорил ему на это даос. – Мне дворцовые хоромы представляются чем-то вроде клетки. Мне гораздо лучше жить у студента: там мне свободно!

И каждый день под вечер отправлялся к себе домой. Порой же, когда князь особенно усердно оставлял его ночевать, он оставался. Тогда он за ужином в шутку переделывал цветы и растения разных времен года в обратный порядок и этим забавлялся.

Князь задал ему как-то вопрос:

– Правда, скажите, что бессмертные и святые люди, как я слыхал, все-таки не могут забыть о своих человеческих чувствах?

– Бессмертные – да, может быть, – отвечал даос, – но я не святой. Вот отчего сердце мое напоминает засохшее дерево!

Однажды, когда он ночевал во дворце, князь послал молоденькую певичку пойти на него посмотреть. Она вошла в комнату, несколько раз окликнула; даос не отзывался. Зажгла свечу: оказывается, он сидит с закрытыми глазами на кровати.

Стала его тормошить. У даоса сверкнул зрачок, и веко опять закрылось. Стала теребить еще и еще – раздавался только сап. Девица толкнула его: он послушно повалился, куда двинула рука, и лежал как пьяный или оглушенный громом. Постучала ему по лбу – крепкий лоб: палец так и отскакивает и – гудит, как железный котел.

Певица побежала и рассказала князю. Князь велел уколоть его иглой. Игла, однако, не входила. Толкнули его. Тело стало таким тяжелым – нельзя было и пошевелить. Потребовалось больше десяти человек, чтоб его поднять и бросить у кровати… У людей было такое впечатление, словно то был камень пудов в двадцать пять, который упал на землю.

Наутро посмотрели на него опять: он спал на полу. Проснулся и засмеялся.

– Всю ночь были дурные сны. С кровати свалился и то не заметил! – говорил он весело.

Вслед за сим женщины во дворце стали забавляться тем, что трогали его, когда он сидел или лежал. В первый раз тронут – он еще мягок, а дальше – уже становится словно железо или камень.

Даос жил у студента Шана и часто по ночам не возвращался. Шан как-то запер дверь на замок. Утром открыл, видит, что монах спит себе в комнате.

Студент Шан незадолго перед этим подружился и сблизился с певицей Хуэй Гэ. Они дали друг другу слово и стремились пожениться. Хуэй отличалась своим умением петь и своей гитарой затмевала всех сверстниц. Луский князь, услыхав о ней, призвал к себе во дворец и заставил у него служить. Шану пришлось теперь прекратить свидания, и хотя он неотвязно о ней думал, но сообщаться не было возможности; это его сильно мучило.

Однажды вечером он спросил у даоса, не видел ли он Хуэй Гэ. Тот отвечал, что видел всех певиц, но не знает, которая из них Гэ. Тогда Шан описал ему ее наружность и сказал, сколько ей лет. Даос вспомнил. Шан стал просить его передать ей пару слов.

– Я человек не от мира, – отвечал даос, – и не могу исполнять для вас подобные обязанности любовного почтаря.

Шан умолял его неотступно. Тогда даос, раскрыв свой рукав, сказал ему:

– Если уж так хотите с ней увидеться, пожалуйста, полезайте сюда!

Шан заглянул в рукав. Там было просторно, как в комнате. Он вполз туда, и вдруг яркий свет пронизал все помещение, которое стало теперь обширным, как настоящий зал присутственного места или же храм; при этом здесь ни в какой мебели не было недостатка: столы всех сортов, диваны, кровати – все было налицо. Шан сидел в комнате без малейшего стеснения или неудовольствия.

Даос пришел во дворец и сел играть с князем в шахматы. Увидя подходившую к ним Хуэй Гэ, он сделал вид, что хочет стереть рукавом пыль, – и Хуэй Гэ уже сидела в рукаве. Между тем никто этого не заметил.

Шан сидел в комнате один и сосредоточенно мечтал о Хуэй Гэ. Вдруг с потолка падает красавица. Шан смотрит: она и есть – Хуэй Гэ! В крайнем изумлении, сменившемся радостными восторгами, они слились друг с другом в плотнейшую близость.

– Эту странную сегодняшнюю нашу судьбу, – говорил ей студент, – нельзя не запечатлеть. Прошу тебя, милая, припиши свой стих к моему!

И он написал на стене:

Морю подобны дворцовые входы: долго следы н езаметны.

Хуэй продолжала:

Кто бы мог знать, что мой юноша здесь встретит сегодня меня?

Шан давал следующий стих:

Здесь, в рукаве, есть земля, есть и небо: ну и рукав же огромный!

Она отвечала:

Мужа в разлуке и в грусти жену – разом в себя он вместил.

Только что они кончили писать, как сразу же вошли пять человек в остроконечных шапках и розовых костюмах. Всмотрелись – совершенно неизвестные люди, никогда им не встречавшиеся. Не говоря ни слова, молча поторопили Хуэй Гэ уйти, а бедный Шан в крайнем смятении и ужасе не понимал, откуда все это.

Даос вернулся домой и крикнул Шану, чтоб выходил. Стал расспрашивать, как дела и прочее. Шан кое-что скрыл, рассказал не обо всем, но даос с тонкой улыбкой расстегнул халат, вывернул рукав и показал: в рукаве оказались еле-еле заметные знаки, тоненькие, маленькие, словно блохи, – то были те самые стихи, которые писал он с Хуэй Гэ!

Дней через десять Шан опять попросился в рукав и в общем побывал там раза три.

– У меня в животе уже шевелится, – говорила ему Хуэй Гэ. – Мне это ужасно неприятно. Я, положим, всегда туго затягиваю талию, но у нас во дворце ушей и глаз больше, чем нужно. Если в одно прекрасное утро мне придется разрешиться, куда, скажи, я упрячу крик ребенка? Пожалуйста, будь добр, поговори со святым Гуном. Пусть он придет мне на помощь, когда увидит, что у моей талии дорога раскрывается на все стороны.

Шан согласился исполнить ее просьбу, прошел к даосу, пал перед ним на землю и так лежал, не вставая. Даос поднял его и сказал:

– То, что вы хотите сказать, я уже знаю, хорошо знаю. И пожалуйста, не беспокойтесь. Ведь ваш род только на этой ниточке и будет держаться. Неужели же я позволю себе отказать вам в этой ничтожной услуге? Тем не менее теперь уже вам не следует больше ко мне влезать… И то, что я делаю из