Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

У жены Гао были две сестры, вышедшие замуж за студентов. Старшая была тихая и хорошая. Она заикалась и часто не уживалась с сестрой. Вторая – замужем за студентом Гэ – была, наоборот, хитрая, сметливая спорщица и острая на язык. Она любовалась собой, кокетничала, но по красоте была несравненно ниже Цзян-чэн, что вызывало в ней по отношению к сестре зависть и ревность. Когда сестры сходились, у них не было других разговоров, кроме как о власти своей половины над мужскою. Каждая торжествующе рассказывала о себе, и на этом обе тесно сблизились. Когда студент хотел идти к родственникам и друзьям, то жена кричала на него и сердилась, и, только идя к Гэ, он знал, что она заведомо ничего против этого не имеет.

Однажды он сидел и пил у Гэ. Напились.

– Чего ты так ее боишься? – смеялся над ним Гэ.

– Много в мире есть непонятного, – отвечал ему с усмешкой Гао. – То, чего я боюсь, – понятно: я боюсь ее красоты. А ведь кой у кого красавица похуже моей, а боится он ее так же, как и я. Этакое помрачение будет, пожалуй, посерьезнее!

Гэ страшно смутился и не нашелся возразить. Служанка подслушала этот разговор и донесла жене Гэ. Та рассвирепела, схватила палку и выбежала к ним. Студент, видя, в каком она состоянии, бросился к своим туфлям и хотел бежать, но палка уже взмахнулась и ударила его по спине. Три раза она ударила его, и три раза он падал с ног. Подняться уже не мог, и она нечаянно угодила ему прямо по голове. Сейчас же потекла кровь, словно сок из плода. Затем она ушла, а студент кое-как заковылял домой.

Когда он вернулся, жена, донельзя удивленная его видом, стала расспрашивать, как и что, но Гао, боясь сказать что-нибудь против свояченицы, не смел сообщить ей все сразу, и только когда она пристала к нему с вопросами, он наконец рассказал все, как было.

Сейчас же она повязала ему шелковым платком голову и сказала в сердцах:

– Кто ее просил бить чужого мужа?

Засучив рукава, подобрала платье, сунула за пазуху деревянный пест и с прислугой устремилась к сестре. Когда она пришла, та встретила ее приветливо и смеясь, но она, не говоря ни слова, ударила ее так, что та упала; разорвала ей штаны и стала бить… Вышибла зубы, рассекла губы… Брызнула моча, выскочил кал.

Гао ушла. Избитая сестра, не зная, что делать от стыда и злости, послала своего мужа к студенту Гао с жалобой. Тот выбежал ему навстречу и участливо соболезновал.

– Слушай, – сказал тот, отведя Гао в сторону, – я сюда пришел просто потому, что иначе поступить не мог. Я страшно доволен, что хоть чужими руками, да удалось проучить мою нахальную, бессердечную бабу. А нам-то с тобой враждовать, скажи, зачем?

Однако жена Гао успела это подслушать, выбежала и, тыча пальцем в лицо Гэ, ругалась и кричала:

– Паршивый вор! Жена дома страдает, бедная, а он тут перешептывается с чужими людьми, чтобы на этом подружиться! Ну как не забить такого мужа насмерть?

Крича изо всей мочи, побежала за палкой, но Гэ, почуя большую беду, бросился к двери и быстро удрал.

С этих пор у студента не стало никого, к кому можно было бы пойти.

Зашел к нему как-то раз его товарищ по занятиям Ван Цзы-я, и он упросил его с ним посидеть. За вином Ван стал шутить и острить насчет его женской половины, густо уснащая речь непристойностями. Жена Гао, увидя, что у него сидит гость, подслушала эти речи и, незаметно подбросив гостю в суп ядовитый боб, подала на стол. Вскоре после этого Вана стало рвать, больно, нестерпимо, так что, казалось, еле-еле оставалось, чем дышать. Жена Гао послала служанку спросить его, посмеет ли он еще быть таким непристойным. Тут Ван понял, откуда пришла болезнь, застонал и умолял смилостивиться. Взглянул на стол – перед ним уже стоял суп из чечевицы лу и ждал его. Съев суп, больной почувствовал облегчение, и рвота остановилась.

После этого все сверстники и товарищи Гао друг друга предупредили, и уже никто не решался прийти к нему выпить.

У Вана была винная лавка, у которой росло много красных слив.

Однажды он устроил пирушку, созвав товарищей и приятелей. Гао доложил супруге, что у него назначено литературное собрание, и тоже пошел к Вану. Под вечер, когда все уже охмелели, Ван сказал приятелям:

– Здесь как раз гостит знаменитая певица из Наньчана. Можно будет позвать ее сюда к нам, пусть выпьет с нами!

Все изъявили полное удовольствие, но Гао сейчас же отодвинулся от стола, встал и начал прощаться. Публика бросилась его задерживать и тащила обратно.

– Правда, что у тебя дома уши и глаза берут далеко, но сюда-то они уж не дойдут!

И поклялись наложить печать на свои рты. Тогда наконец Гао вновь уселся на свое место.

Затем к ним действительно вышла певичка. Лет ей было семнадцать-восемнадцать. Чудесно бряцали на ней безделушки из драгоценных камней. Тучи прически лежали прекрасным узором, словно выхваченные из резьбы. Спросили, как ее зовут. Оказалось, что фамилия ее Се, а именуют ее Фан-лань, Пахучая Орхидея. Ее восклицания и речи были полны высшего изящества и тонкой привлекательности, так что весь стол сходил с ума. А между тем она обратила особое внимание на Гао и часто давала ему это понять выражением своего лица. Публика скоро это заметила и потащила студента к ней, усадив их рядышком, плечом к плечу.

Фан-лань взяла его руку и написала пальцем на его ладони знак су – «останься ночевать». Студент хотел уйти – не мог, хотел остаться – не смел. В сердце все перемешалось, словно путаные нити.

Словами он ничего не мог выразить, а, наклонив голову, слушал, что она шептала. Уже давно охмелев от вина, он теперь все более и более терял голову в безумном волнении и сразу забыл о спящем дома нарумяненном тигре.

Вскоре послышались звуки водяных часов, уже сильно подвинувшихся к ночи. Гости в лавке поредели и вскоре все ушли. Только в дальнем углу сидел за столом какой-то красивый молодой человек и пил один при свече. Маленький слуга-отрок, с салфеткой в руке, ему прислуживал. Пировавшие за столом обратили внимание на высокое изящество этого юноши и обменивались потихоньку мнениями. Вскоре затем юноша кончил пить и ушел, но слуга