Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

откровенно, горел желанием исполнить свою попытку прилюдно. Это, по-моему, достойный показатель его свинячества, так как ежели джентльмена принуждают к некому омерзительному действу, то он осуществляет его с наибольшей поспешностью и наименьшей заметностью, какие только ему посильны, тогда как блядун и кретин поднимает шум, приковывая внимание всего мира к своей глупости и разнузданности, и ничто не радует его больше, чем присутствие наблюдателей за его скотством…

[На этом наличествующая часть журнала обрывается.]»

– На самом интересном месте, чёрт побери! – воскликнул Эбенезер, дочитав рукопись, и поспешил на поиски Берлингейма. – Там больше не было, Генри?

– Ни слова, клянусь, так как я перевернул город, чтобы найти остальное.

– Но Боже, нужно же выяснить, чем кончилось дело – преуспел этот гнусный Смит в своём хвастовстве или твой несчастный предок лишился жизни.

– Ну, это-то мы знаем, – ответил Берлингейм, – они оба сбежали, потому что Смит в тот же год отправился исследовать Чесапикский Залив, а Берлингейм, по крайней мере, записал эту историю. К тому же, если я не бастард, то впоследствии он был должен обзавестись женой, поскольку здесь о таковой не сказано. Господи, Эбен, не передать, как мне охота узнать остальное!

– И мне, – хохотнул Эбенезер, – потому что эта Покахонтас, хотя и вряд ли поэт, была вдвойне невинной против меня!

К удивлению Лауреата, Берлингейм густо покраснел.

– Я не то имел в виду.

– Отлично понимаю, что не то, тебя волнует твоё происхождение. Но здесь не вульгарное любопытство, здесь иное: падение девственников всегда поучительно, и мир не устаёт о нём слушать. И чем тяжелее падение, тем лучше.

– В самом деле? – улыбнулся Берлингейм, восстановив самообладание. – А будь-ка любезен сказать, какой урок оно преподаёт?

– Странно, что мне приходится быть учителем, а тебе учеником, – заметил Эбенезер, – но я признаю́, что предмет близок моему сердцу и мне довелось уделить ему немалое внимание. Мой вывод таков: человечество извлекает две морали из подобных историй – падение невинности или падение гордыни. Первое восходит к Адаму, второе – к Сатане. В первом нет муки трагедии, которая имеется во втором: девственница чистая и бесхитростная, как Покахонтас, не хороша и не плоха от своей плевы; падшие только завидуют ей, как Адаму. Они втайне радуются её поруганию, как бедняки улыбаются, когда грабят богача – даже опустившийся праведник не способен испытывать к ней ничего выше абстрактного сожаления. Второе же падение – настоящая драма, ибо гордец зачастую вызывает в нас восхищение; мы живём, если можно так выразиться, посредством его побед, а очищаемся и учимся посредством его краха. Не себя ли браним мы, понося Сатану, за то, что втайне восторгаемся его Небесным мятежом?

– Всё это кажется основательным, – заметил Берлингейм, – ведь из сказанного вытекает, что ты, когда выражаешь отвращение к капитану, в таком же духе распекаешь себя или ту свою часть, которая желает ему успеха?

– Сие неоспоримо верно, если критик сам из числа павших, – согласился Эбенезер. – Что до меня, то это всё равно, что дева приободряла бы насильника или мой господин Балтимор поддерживал Джона Куда.

– Думаю, то и другое не является невозможным, но замнём. Раз так, скажу, что твоё личное падение, когда случится, должно стать ослепительным, ибо ты и невинен, и горд.

– В чём же горд-то? – откровенно опешил Эбенезер.

– В самой своей невинности, которую ты возносишь выше простой случайности и превращаешь в особую добродетель. Клянусь, ты почитаешь её поистине на христианский манер!

– В некотором смысле, – признал Эбенезер, – хотя твои христиане, за исключением святого Павла, не сильно почитают мужское целомудрие. Оно ценимо как знак – нет, двойной знак, ибо восходит к Еве и Марии. В этом его отличие от главных добродетелей, которые не опираются ни на что помимо себя: по-моему, смертным грехом в Божьей заповеди выставляется не столько прелюбодеяние, сколько измена.

– Тогда выходит, что девственность – добродетель второстепенная, и восхищаться ею следует меньше, чем верностью? Сам Мор, полагаю, не поспорил бы с этим.

– Но вспомни, – упёрся Эбенезер, – я же сказал, что разделяю христианские чувства лишь в некотором смысле. Мне кажется, что добродетели рода людского бывают двух основных видов…

– Да, мы это в школе проходим, – сказал Берлингейм, готовый, похоже, закончить дискуссию. – Прикладные, если они ведут нас к какой-то цели, и абсолютные, если мы любим их как таковые. Школьное пустословие.

– Нет, – возразил Эбенезер, – я другое имел в виду: по-моему, эти наименования мало что значат для христианина, который, с одной стороны, надеется всеми своими добродетелями достичь Небес, но в то же время клянётся, что добродетель сама в себе и по себе – награда. Я же хотел сказать, что многие добродетели являются, скажем за неимением лучшего выражения, обыкновенными, но некоторые – значимыми. Среди первых – честность в речах и деяниях, верность, почитание отца и матери, щедролюбие и тому подобное; костяк же вторых состоит из таких вещей, как поедание рыбы в пятницу, отдых в субботний день и нисхождение невинным в могилу или на брачное ложе в зависимости от обстоятельств; все они сами по себе не значат ничего, как постукивание и царапанье, которые мы называем письмом – их достоинство в том, что за ними кроется. Далее, первые, специально установленные или нет, касаются общественного устройства и потому присущи людям праведным, язычники они или верующие. Вторые имеют мало отношения к праведности, будучи всего лишь знаками, и различаются в зависимости от вероисповедания. Первые социальны, вторые религиозны; первые направляют в жизни, вторые суть формы церемонии; первые практичны, вторые загадочны или поэтичны…

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм.

– Тогда, – объявил Эбенезер, – из этого следует, что сия вторая разновидность некоторым образом чище, и в этом отношении вовсе не ниже, а наоборот.

– Надо же, у тебя сердце схоласта, – с отвращением произнёс Берлингейм. – Я не вижу тут никакой чистоты за исключением того, что выхолощен всякий смысл, а оставшееся – бессмыслица.

– Как угодно, Генри – я защищаю не христианство, а только мою невинность, которая для меня если и лишена смысла, то не потому, что бессмысленна, а потому, что представляет собой самую сокровенную суть. Я признаю её как знак того же рода, что у христиан, однако указует он не на Эдем или Вифлеем, а на мою душу. Я ценю её не как добродетель, но как эмблему моего «я», и когда именую себя девственником, а также поэтом, то похваляюсь не больше, чем когда говорю, что принадлежу к мужскому полу или являюсь англичанином.

– Тем не менее, – изрёк Берлингейм, – твоё падение, когда ты споткнёшься, будет достойно созерцания.

– Я