Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Берлингейм пожал плечами.

– Что делает верхолаз? В твоём случае это более вероятно, ибо ты путешествуешь будто во сне – твой приятель Макэвой был не дурак, хоть и сухарь. Но может быть, падение откроет тебе глаза.

– Я думал, ты больше мне друг, Генри, но сейчас ты груб, как тогда, прежде, в Лондоне, когда я отправлялся с Анной в Сент-Джайлс. Ты забыл, на каком перепутье нашёл меня в Кембридже? Или о зле, про которое я рассказывал давеча и от которого страдал в таверне? Ты думаешь, я был бы не рад действительно стать верхолазом, спотыкание которого повергало бы людей в ужас и жалость? – говорил Эбенезер, распаляясь всё сильнее. – Я не взбираюсь, а просто иду по дороге, и, споткнувшись, не упаду, а лишь перестану идти или дрейфовать неприписанным к порту кораблём, подвластным всем течениям, или, быть может, просто покроюсь мхом, как камень. В таком событии я не вижу ни зрелища, ни наставления.

Берлингейм не стал развивать беседу и извинился перед Эбенезером за резкость. Тем не менее он, как и поэт, ещё несколько часов оставался не в духе, и доброе настроение они восстановили вполне лишь незадолго до прибытия в Плимут. Тогда Берлингейм, по настоянию Эбенезера, вновь приступил к рассказу о своих приключениях, который прервал на обнаружении фрагмента журнала.

Глава 7. Рассказ Берлингейма заканчивается. Путешественники прибывают в Плимут

– Та часть «Приватного журнала», которую ты прочёл, – сказал Берлингейм, – была настолько далека от того, чтобы остудить мой поисковый пыл, что только распалила его, как можешь представить сам, ведь там утверждалось, что Генри Берлингейм существовал, но ничего не говорилось ни о его потомках, ни о том, числился ли среди них мой отец. Надежды и спекуляции питались одним обстоятельством: в аккурат тем летом капитан Джон Смит выдвинулся исследовать Чесапикский Залив, где почти полувеком позднее был найден в свободном плавании я. Однако в «Истории» он ни разу не упоминает ни Берлингейма, ни того, что это жалкое существо состояло в отряде. Я перерыл старинные документы колонии и расспросил Джеймстаун вдоль и поперёк, но больше ничего не узнал. Тогда мне пришлось набраться смелости спросить у самого Николсона, не известно ли ему чего-то о других записях в Доминионе. И он ответил, что пробыл там не так долго, потому едва запомнил, где находится нужник, но добавил, что в провинциях отмечалась вопиющая нехватка бумаги, а потому государственные чиновники нередко выискивали старые листы, исписанные с лицевой стороны, чтобы далее использовать их с оборотной для собственных нужд. Сам он такую практику порицал, потому что предан делу познания, но спасения нет, пока в провинциях не возведут свои бумажные мельницы.

Мне показалось весьма вероятным, что мой «Журнал» постигла такая участь, поскольку бумага была хорошая, английского производства, а автор использовал только лицевую сторону. Я отчаялся найти остальное и осенью 1690-го отправился с капитаном Хиллом в Лондон. Мы намеревались оспорить выдвинутые против него обвинения в подрывных речах и, если удастся, расправиться с полковником Кудом и его сообщниками. Момент был подходящий, поскольку сам Куд и его спикер Кенелм Чезелдайн тоже выплыли в Лондон и не располагали своими громилами для защиты. Я устроил так, чтобы ряд его недругов появился в Англии тогда же, и полагал, что если мы всем скопом дадим против него показания, то либо свалим его, либо, по крайней мере, задержим на время, пока будем строить дальнейшие планы. Для этого я прежде отплытия совершил тайную поездку в Мэриленд с намерением незаметно проскользнуть в Сент-Мэри-сити и выкрасть судебные документы Куда или подкупить кого-нибудь, кто стащит их, ибо лучшего доказательства его продажности нельзя было и придумать. Однако он, как часто бывало, предвосхитил мои намерения: я выяснил, что они с Чезелдайном забрали все документы с собой.

Так или иначе, наш замысел пришёл в действие. В ноябре, не успели мы пришвартоваться в Лондоне, как Лорды-Комиссионеры по торговле и плантациям вызвали Куда к себе, чтобы он ответил на те самые веские обвинения в присутствии лорда Балтимора. Одновременно ходатайство против Куда выдвинул полковник Генри Курси из графства Кент, так же поступили Джон Ливингстон, настоятель прихода Святого Павла в графстве Талбот и ещё десять душ, все известные протестанты, ибо главным доводом, которым Куд оправдывал свой мятеж, было то, что он боролся с варварами-папистами. Наконец, своё собственное заявление подал Хилл, и даже наш друг капитан Берфорд с «Авраама и Фрэнсиса», который как-то помог нам бежать к Николсону, и на его корабле позднее переправлялись мерзавцы. Он показал в Плимуте под присягой, что Куд при нём проклинал лорда Балтимора и клялся растратить присвоенную в Провинции ренту.

Какое-то время казалось, что мы его окончательно прижали, но он – изворотливый дьявол, располагавший безупречным щитом против наших нападок. Годом раньше, перед самым восстанием, некто Джон Пейн, собиравший налоги Его Величества на реке Патаксент, был застрелен не то на борту, не то возле увеселительного шлюпа, принадлежавшего майору Николасу Сьюэллу. Куд обвинил в предумышленном убийстве самого Сьюэлла и ещё четверых, находившихся на шлюпе. До мятежа Ник Сьюэлл был заместителем губернатора Мэриленда, но сверх того являлся племянником Чарльза Калверта, сыном самой леди Балтимор. Мятежники взяли его в Сент-Мэри как заложника и в любой момент могли предать суду Неемии Блэкистоуна, приспешника Куда, который наверняка вздёрнул бы его. Таким образом, у нас оказались связаны руки и план рухнул, тем паче что не было документов для доказательства. В декабре Лорды-Комиссионеры оправдали капитана Хилла, а также полковника Генри Дарнелла, агента лорда Балтимора, которого – агента – обвиняли в предательских речах и подстрекательстве индейцев Чоптико к резне протестантов на Восточном побережье. Однако тронуть Куда по требованию лорда Балтимора они не смогли или, возможно, не стали трогать.

Я не видел для себя никакой пользы в дальнейшем общении с капитаном Хиллом, он был свободен, мог вернуться на Северн, а склонность к политике утратил. Зато мой интерес к Джону Куду почти затмил недавнее желание вести поиски, которые зашли в тупик. Сей тип заинтриговал меня своими хитростью и смелостью, чередованием ролей министра и священнослужителя, а главное – мотивами: похоже, он не искал должностей и не имел никаких, за исключением таковой в ополчении графства Сент-Мэри; он разбойничал больше для забавы, чем из алчности, был готов рискнуть всем ради умного хода. Клянусь, этот малый любил интриги сами по себе, и мог сместить губернатора для потехи! Спустя какое-то время мне захотелось помериться с