Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Галлюциноз, несомненно, зачётный. Но смотрим дальше. Как говорил классик: «А что это у нас в карманцах?» Герой нащупывает в кармане «свернутую в трубку тысячу». Далее, по принципу «что вижу, то пою», следует описание купюры:

«В номере я брезгливо разгладил порочный казначейский рулончик и впервые пригляделся к дизайнерскому решению — храм, дерево, еще храм и фигура с надписью „Ярославль“, медведь с топором — судя по цвету денег, там находился изумрудный город…».

Интересное описание. Но переходим к выводам.

Автор явно рассказывает нам не всё. Отлистываем назад — нет, никаких манипуляций с купюрами. А значит — что? Значит, эту сцену просто вырезали.

Ну правильно, законодательство. Но сразу исчезла, считайте, целая линия. И характеры героев пропали, и любовь стала непонятной. В общем, перед нами

Текст-кастрат

Узнайте, храбрецы, что чувствовали ваши родители в кинотеатрах СССР на любовных сценах.

В этом, думаю, и причина в-столе-лежания текста. Была какая-то сцена употребления неполезных субстанций. Что-нибудь в духе вечно модного Ирвина Уэлша. Но к ирвин-уэлшеству наше книгоиздание не приспособлено. Сцена, догадываюсь, была крута даже для беззубого 2008 года. Всем была памятна горькая судьба Баяна Ширянова, который недолго побыл королём продаж, а потом оказался отовсюду выпнут. И догадываюсь, что автору предлагали вырезать и опубликовать. Но там наверняка было что-то важное, концептуальное. Автор — ни в какую, очевидно, не соглашался.

А сейчас, выходит, капитулировал. Я не могу сказать — правильно он поступил или нет. Может, деньги срочно понадобились. Всё ведь бывает. Или на премию замахнулся. Но это мы узнаем, когда обнародуют лонг-листы той же «Большой книги».

Такие вот загадки прошлого на полке «Новинки».

До новых встреч.

2024

Ностальгия по сортирам, или Последний роман Владимира Сорокина

(Владимир Сорокин. Наследие. М.: АСТ, Corpus, 2024)

Те, кто застал Советский Союз, наверное, помнят, что на 80-е годы пришёлся расцвет такого жанра, как «сортирная поэзия». Сейчас уже его не застанешь, а вот во времена генсека Гороха зайти в иное место общего пользования было — как в читальный зал.

Конечно, поэзия эта была анонимной. Даже самые изящные её образчики — категорически не подписывались. Писать на стенах туалета было хоть и немудрено, но рискованно. Это вам не в Переделкино нетленки церемонно ваять. Сортирный поэт знал, что его творчество — это адреналин, это акт. Они не были тщеславны, эти прыщавые творцы. Они не стремились обозначить под нетленкой своё авторство, потому что это было бы, как минимум, исключению из ПТУ подобно. Можно даже сказать, что коллективный Id позднесоветского народа бурлил именно там, в отнюдь не ароматных святилищах.

Вы спросите:

«А зачем мы вообще об этом заговорили?»

Конечно, неспроста. Ведь сегодня мы разбираем новейший роман Владимира Сорокина «Наследие». А вышеописанный субжанр словесности имеет наипрямейшее отношение к формированию постигшего нашу литературу феномена.

Удивительна сама коллизия. Представьте себе, что клозетного рифмосплетальца поймали с поличным в процессе пачканья стен творчеством. Притом за ухо его сграбастал лично директор, которому приспичило проинспектировать удобства. И вот наш поэт стоит, трепеща тельцем и краснея ухом, ужасается участи: вызовут родителей, поставят двойку за поведение, хулиган Сидоров, над которым сейчас ржёт вся школа, узнает, что про него написал именно попавшийся.

И директор пучит глаза на свеженаписанное, багровеет лицом. И вдруг… Нет, не исключает. Он начинает хохотать. Он хлопает рифмострадальца по хлипкому плечику и говорит: «Ну орёл! Теперь я знаю, кто нам школьную стенгазету оформит!»

И бывший пакостник начинает оформлять стенгазету. Достигает высот, получает плюшки и печенюшки, дипломы и характеристики. Но он — не счастлив, нет. Душой он, как Пушкин по Лицею, ностальгирует по временам своего сортиростихосложения. Но вернуться к ним уже невозможно.

Творческий путь Владимира Сорокина именно таков. Однажды в мемуарах Сергея Летова я встретил рассказ о московской андеграундной вечеринке начала 80-х. Под занавес мероприятия на сцену вышел журналист Игорь Дудинский и начал читать что-то невыносимо стрёмное. И от этого чтения продвинутые московские интеллектуалы стали в панике разбегаться.

С Дудинским я был знаком. И вскоре спросил его: «А что это ты такое стрёмное со сцены в начале 80-х читал?» Дудинский сначала вообще это вспомнить не мог. Но потом память вернулась: «Так Сорокин это был. Какой-то рассказ, который потом много раз издавали».

Вот так, друзья. Это было, я считаю, очень круто. А потом Сорокин стал «делать стенгазету», посыпались премии: НОС, Андрея Белого, «Большая книга». Автор наглядной агитации получал грамоты от гороно. А ведь были времена! Конечно же, Владимир Георгиевич по ним тоскует.

Внимание книгоиздателей сыграло с Сорокиным шутку, хуже не бывает. Он потерял направление движения. Но, конечно, искал, тыкался туда и сюда. Современность (в романе «Лёд») взнуздать не получилось. Приключенческий роман («Путь Бро») оказался просто нудным. Окончание «ледяной» трилогии в стиле «международного бестселлера» вышло залихватским, но сам Сорокин его не переиздаёт, прячет.

В 2008 году Сорокин набрёл на некую жилу. Сборник «Сахарный Кремль» был превознесён критиками (хором марьиванн из управления образования) как вершина творчества. Хотя никакой вершиной, понятно, эта скучнейшая подборка коротких текстов не была. Достаточно бледно проработанный мир, в котором Россия вернулась в Средневековье, не впечатлял хотя бы потому, что очевидно было непонимание автором направленных в будущее процессов. Не было анализа: то-то приведёт к тому-то. Нет, Россия сразу впала в архаику времён Ивана Грозного. Фантазии тут был потребен минимум. Как эксперимент «Сахарный Кремль», конечно, имел право на жизнь. Но хор марьиванн авторитетно заявил, что это — единственный истинный путь, на котором лежат цацки и печенюшки. И Сорокин стал торить именно его.

В какой-то момент порожняковая жила «Сахарного Кремля» блеснула породой. Повесть «Метель» получилась весьма удачной. Там была и дорожная тоска в российских снегах, и добрый доктор Гарин, спешивший на помощь, и зомби-апокалипсисы на пути. Да, это было не про говно, но какие-то творческие находки этот путь сулил.

И Сорокин стал эту жилу разрабатывать. С одной стороны, чисто формально она примыкала к лелеемой марьиваннами вселенной «Дня опричника», с другой — можно было изобрести что-то новое. Вышедший в 2021 году большой роман «Доктор Гарин» заставил встрепенуться надеждой чувствилища поклонников старой недоброй жести. Чувствовалось, что атлант расправляет плечи.

И вот перед нами «Наследие» — заключительный роман трилогии про доктора Платона Гарина. Что же