Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

И спустя какое-то время этот властитель дум пропал с радаров. Догадываюсь, что выгорел. Ведь труд литературного критика — ужасен своим собственным, непостигаемым простецами, ужасом. Он убивает веру в человечество и литературу. В итоге Данилкин прочитал все 52 тома собрания сочинений Ленина, написал его биографию в ЖЗЛ, взял за неё Гран-при «Большой книги» и исчез. Что он делает примерно с 2018 года — мало кто знает. Я тоже не знаю.

Но тут раскрываю издание Максима Семеляка и вижу, что пропавший критик — вот же он! Литературный редактор нетленки от коллеги. Хороша же должна быть нетленка, если у неё в редакторах — этакий лауреат, позаслуженнее многих прочих. Жив, курилка!

Нечаянная радость критика. Хотя и нерадость тоже. Потому что, если в литературных редакторах — такая вот тяжёлая кавалерия, простому зоилу-штафирке тут делать решительно нечего. Или есть?

Впрочем, давайте-ка

Вернёмся к автору

Как-то мы его незаслуженно задвинули на периферию, хотя главный герой обзора — всё же он. Максим Семеляк, как я уже говорил, — музыкальный журналист. Притом крупного калибра. Один рок-идол как-то мне говорил: «Есть, Лёвка, лишь два журналиста, умеющие писать про музыку, — это Семеляк и ты».

Сам я, конечно, не считаю, что умею писать про музыку. Но уже, согласитесь, немало. Плюс у Семеляка издано две книги: первая — про группу «Ленинград», вторая — про Егора Летова. С ним он вообще дружил, какие-то легенды ГрОб-движения рождены именно Семеляком.

То есть вполне непорицаемая творческая биография, может быть, даже годная для возведения в культ. Но зачем такого хорошего человека понесло в боллитру?

Такое же ощущение, чтобы вы понимали, возникало в лохматые 90-е, когда огнедышащий австралийский демон Ник Кейв растёкся в сладеньком дуэте с Кайли Миноуг. Или когда на сцену фестиваля «Песня года» выходила группа «Ленинград». Или когда в давние нулевые «Гражданская оборона» вдруг стала принимать участие в клоунских радиочартах, соревнуясь не пойми с кем и проигрывая гладкошёрстным паренькам, что поют про ресницы.

Должен быть какой-то резон — вот как рассудил ваш покорный. Явно неспроста боллитровская орда пополнилась таким интересным юнитом. Какая-то всё же загадка кроется в появлении на прилавках этого полиграфического изделия. И мы дойдём, храбрецы, и до формулировки собственно загадки, и до её предположительной разгадки. Пока же просто констатируем некую энигматичность.

Но настало время

Заглянуть внутрь

Первым делом вашего покорного притянул к себе раздел «Благодарности». Спасибо одному, другому, третьему. И вдруг мелькает знакомое имя — Игорь Дудинский. Вот этого дядечку Лев Валерьевич умеренно хорошо знавал. Правда, дядечка этот умер уже три года как. Отсюда вывод — текст, как минимум, представляет из себя долгострой. То есть он начал писаться ещё в те времена, когда Дудинский был жив.

В тексте наш общий знакомый выскакивает два раза — в начале и в конце. В начале герой просыпается с похмелья, вязко думает про «сферы внутреннего согласия».

«Одной из таких сфер была квартира в соседнем доме, где проживал Дуда — последний мистик-краснобай черной московской богемы, на закате лет занимавшийся исключительно возлияниями и воздыханиями. Однако визит к нему имел все шансы затянуться на сутки, а сегодня делать этого было нельзя».

И тут нельзя не согласиться, храбрецы. Я не так много бухал с Дудинским, но три-четыре эпизода имели эпический размах и непредсказуемые повороты сюжета.

Когда я прочитал про Дудинского, я понял ещё одну вещь — я когда-то с этим автором знакомился. Было это в апреле 2008 года, на концерте Einsturzende Neubauten. Такой небольшого роста пацанчик, по типажу — вышедший из подросткового возраста панк, душа сомнительной компании. Тоже про «Дуду» вещал, и такими же примерно словами. Что делать — погуглил фото автора. Трудно сказать: он, не он, много времени прошло. Бликсу я хорошо отпечатал в памяти, а из публики всяких оболтусов — роскошь запоминать. Вот и смазался. То ли он, то ли нет. Хотя думаю, что тот самый.

Но давайте объявим мораторий на мемуары, а обратимся к тексту, тем более что рецензия — не резиновая, а букв в нашем распоряжении остаётся всё меньше.

О чём здесь?

Итог ли перед нами профессиональной деятельности музыкального журналиста за много лет? Нет. Может, это антология эпизодов общения с различными рок-идолами? Тоже нет. Энциклопедия растленных нравов московской богемы? И снова нет, хотя уже теплее.

В общем, начинается всё по-фолкнеровски: с того, что герой-повествователь 33 лет на Ваганьковском кладбище роется в чьём-то захоронении и выкапывает до поры неведомо чью урну с прахом.

«Со стороны моя активность, очевидно, показалась бы несколько нетипичной, однако же такой стороне совершенно неоткуда было взяться — тем гаснущим майским днем некрофланеры мало интересовались этой частью Ваганьковского кладбища».

Такое начало, в принципе, роднит препарируемое нами с не лучшими образцами автофикшна: у Сухбата Афлатуни, как мы помним, героя на старте сжигали на костре, а у Ромы Декабрева герой и вовсе вещал из-под скальпеля патологоанатома. Ну а здесь — в могиле порылся. Причём среди бела дня, и на Ваганьково. При этом герой поразительным образом не волнуется — не озирается, не паникует, не спеша «некрофланирует» по кладбищу, удивляясь «полусмешной фамилии Спиженковы». Как будто не совершил ничего незаконного.

Но давайте не будем длить эту загадку. Будут интереснее. Где-то ближе к концу выяснится, что герой действовал законно. Просто кончилась оплаченная аренда дорогущего Ваганьковского места, и герою сказали: или выкапывайте свой прах, или продляйте договор. Как-то так. Не знаю, бывает ли такое на самом деле, но не удивлюсь, если да. Думаю, что вряд ли такой монстр, как Данилкин, пропустил бы через себя откровенную лажу.

Но движемся дальше. Дальше герой бухает, смешивая джин с водкой:

«Джин полировал сивушные рельефы, а водка гасила духовитую можжевеловую парфюмерию — в результате возникал вкус чистого отсутствия, сродни удаляющейся подруге с прямой спиной».

Утром герой отправляется в некий пансионат, где каждое лето отдыхал ребёнком с родителями. Там он — перейдём на повествовательный галоп — тоже бухает, знакомится с сомнительной молодёжной компанией, бьёт стёкла в номере, извиняется, общается со странными людьми: лодочник-каратист, поп с уголовным бэкграундом, разговорчивые фээсбэшники. Вот, в общем-то, и вся событийная канва. Артхаус, как он есть.

Если вы ищете захватывающего потока событий, то вам явно не сюда. Если выражаться в терминах гидрологии, то перед нами не река, а озеро, переходящее в болото. События идут по кругу, вязко и топко.