Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

внимание на головокружение от успехов“. И Сталин пишет такую статью. А самое загадочное, что каждое письмо подписано: „Тарзан“. Или иногда: „Тарзан, детеныш обезьян“. А однажды даже с адресом: „Тарзан. Сухуми. Питомник“».

На поиски Тарзана в Сухуми отправляется лично Менжинский (этот фрагмент относится к 1930 году, когда состоялся реальный, не вымышленный, телефонный разговор Булгакова со Сталиным). Возвращается глава ОГПУ ни с чем. Но помощь в поисках приходит откуда не ждали.

«…Шкловский донес Менжинскому, что он как-то тайком шарил по карманам у Булгакова и нашел там неотправленное письмо Сталину с подписью „Тарзан Всемогущий“. Этот Шкловский, товарищи, всегда ненавидел Булгакова. И вот, сей Тарзан пойман и доставлен в Кремль».

Впрочем, Сталин принимает супермена-писателя благожелательно. Говорит: «Интересно вы пишете». Потом замечает, что великий русский писатель пообносился: «А почему брюки заштопанные, туфли рваные? Ай, нехорошо! Совсем нехорошо!» Следует приказ: «Подать сюда Микояна!» И вот «Микоян-обезьян» под угрозой отправки в Сухумский питомник получает приказ: «Немедленно одеть писателя! В габардин!» Достаётся и Будённому, у которого чуть не отбирают в пользу Булгакова сапоги.

Эти репризы разбросаны по роману с высокой частотностью. Встречаются каждые примерно десять-пятнадцать страниц. И это обстоятельство позволяет нам с уверенностью говорить о том, что перед нами — именно третья сюжетная линия.

Но давайте задумаемся вот над чем: зачем она вообще нужна? Автор так развлекался? Может быть, но это не главное. Если задуматься, то кто больше всех любит истории про суперменов, воспринимает их не просто с интересом, а с восторгом? Дети, конечно. И вот эта третья линия — именно для них. Чтобы любопытный ребёнок, раскрыв красивую книгу из родительской библиотеки, зачитался. Такая, знаете, приманка для незрелых, но запойных читателей. Впрочем, осуждать не смею. Сработано тонко и действенно.

Как и весь роман

Действие не буксует в пролежнях мысли, производит неслабый эмоциональный отклик. Лёгкими штрихами Сегень работает именно в стилистике Булгакова, рассыпает по тексту цитаты-«пасхалочки», приятные для эрудитов.

Очень достоверно и по-разному описаны все три великие любви Булгакова. Хотя эти женщины, в силу флешбэковой структуры текста, и появляются порой на соседних страницах, между собой не путаются и не взаимозаменяются. И говорит каждая по-своему, и штришки, детальки, характерные особенности разговора не позволяют путанице случиться.

Да и образ влюблённого Булгакова — дорогого стоит. То есть да. Михаил Афанасьевич настолько не бронзов здесь, что может даже влюбиться. Да так, что иная читательница за трепетную грудь схватится и восхищённо прошепчет: «Умели же когда-то любить!» Да, здесь много сказано про любовь. Целых три линии, и все разные, одна на другую не похожие.

Скажу немыслимое: кое в чём Сегень порою даже превосходит Булгакова (учтите, что это говорит самый злобный критик современности).

Но так и есть, храбрецы. Или вы считаете, что бронзовый и возвышенно страдающий Мастер — это такой уж хороший автопортрет? Ну так и быть, не стану расставлять оценок, но у Сегеня Мастер — живой, симпатичный человек, не безусловно положительный, а с минусами: он и чуть тщеславный, шаловлив, испорчен, наконец, квартирным вопросом. Не печальная мумия, которая и самому Булгакову до конца не нравилась. На смертном одре говорил:

«Роман открылся мне… в том виде, в каком… он должен быть… Мне нужно все написать заново… Там нет Христа… И нет Мастера…»

Но мы идём к финалу. Поэтому давайте поговорим

О главном

А главное у нас состоит в том, что Александр Сегень своим трудом сделал очень ценное и трудное дело: он вытащил фигуру Булгакова из болота либерализма. А его туда за малым не утрамбовывали. Даже правоверный коммунист Владимир Бортко не удержался и «репрессировал» почти всех героев экранизации «Мастера и Маргариты» в финальной серии. А что уж говорить о недавнем киновоплощении, где Булгаков-Мастер так ненавидит свой народ, что аж дышать не может.

Одним из инструментов вытаскивания образа из болота послужил особый, абсолютно очевидный и неслучайный акцент, который Сегень делает на том обстоятельстве, что Булгаков мечтал встретиться со Сталиным. Да, писатель не только не считал Сталина кровавым чудовищем, не только не страдал под его игом, а грезил о встрече с ним! И вовсе не для того, чтобы морду набить. Собственно, суперменский сериал, который мы цитировали выше, — он как раз произрос из мечты о Сталине.

«Да что вы такое несёте?! — воскликнет кто-нибудь из читателей. — Он же не самоубийца! Время было мрачное, репрессии, лихолетье! Булгаков должен был бояться!»

Он и боялся, как явствует из текста. Но странною боязнью. А что прикажете думать, если в 1937–1939 годах, например, забрали и расстреляли (!) огромное число его, Булгакова, хулителей. Тех деятелей, которые в угоду конъюнктуре не по разу оттоптались на том, что писал Михаил Афанасьевич. И да — многие из них по фамилиям перечислены. Как в виде людей, так и в виде пиявок. Так что трупы проплывающих в реке времени врагов Михаил Афанасьевич видел во множестве.

Поэтому для автора самого мистического русского романа Сталин был фигурой, безусловно, также мистической. И всемогущей. Да, как Воланд.

Эта встреча нужна Булгакову, конечно, и для того, чтобы квартирные условия улучшить, и чтобы пьесы на сцену выпустить. Но не только! Так было бы слишком мелко. Сталин бы не понял. А для чего? Даже не для того, чтобы давать советы «генсекру». Хотя одна гениальная голова — хорошо, а две — лучше.

Дело более тонкое. Булгакова снедало любопытство к Сталину, именно как к мистической фигуре. Равновеликой Воланду. Да, ему хотелось Сталина понять. Впрочем, «любопытство» — слабо сказано. Это была жажда. Поэтому «Батум» про молодого Сталина Булгаков писал не из верноподданничества, не как халтурщик. Это была попытка великого художника разобраться в очень сложном образе, имея в качестве основы лишь официозные источники да малые впечатления от недолгого телефонного разговора.

Потому-то катастрофа с пьесой выбила Булгакова из колеи. Если бы это были терзания отвергнутого халтурщика! От них ещё никто не умирал. А вот Булгаков заболел и умер. Ведь запрет новорождённой пьесы про Сталина был не просто жизненной, а творческой катастрофой. Образ оказался не угадан. Фигура молодого Воланда так и не обрела разгадки.

Да и, собственно, написание «Батума» Булгаков затеял, чтобы встретиться со Сталиным — частым зрителем его пьес.

И нет — это не раболепная, на четвереньках, позиция многих «мастеров культуры» последних лет. Это достойная позиция достойного человека. Собственно, аналогия с днём сегодняшним здесь прочитывается. Как и мечта писателей о диалоге с властью. Которая скорее не исполнится, чем исполнится. Во всяком случае, оптимизма на этот