Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Любви особой тоже нет. Что-то возникает вот с тем вот Егором, но и заканчивается чёрт-те чем.

Секс описан так, что лучше бы не делать этого вовсе. Например, вот:

«Пока экстрасенс тащил Милу, возбуждение его несколько спало. Забавно было наблюдать, как такой солидный, серьезный, уверенный, огромный человек, способный, наверно, одним взглядом приводить в трепет других серьезных мужчин, сопел с одышкой от прикосновений губ, языка и рук Милы. Мила надеялась, что ее умения хватит, чтобы удовлетворить его орально, и они мирно разойдутся, но нет. Экстрасенс зачем-то начал дрючить ее в разных позах, но не потому, что был затейник, а потому, что матрас на черной кровати был такой одновременно проваливающийся и пружинящий, что на нем и дрочить-то наверняка было проблематично, чтобы не укачало или не сбросило на пол».

На месте экстрасенса я почему-то представлял одного писателя-сатирика, умудрившегося влипнуть в секс-скандал с матрасом. Простите.

Что ещё? Много мата. Не как в «Петровых…». Реально много. И не особо-то нужен этот мат. Особенно когда он исходит от главной героини.

«Еба-а-ать! — подумала Прасковья с ненавистью и страхом. — Я тебе дошкольница, что ли?»

Мы и так-то ей не особенно симпатизируем, потому что она страстей не испытывает. А тут ещё как сапожник мыслит.

Глубоких мыслей — не ищите. Будут какие-то рассуждения о том, почему вся страна живёт как Нижний Тагил, что-то про сериалы, гаджеты, супермаркеты. Какой-то мелкодонный суповой набор невзыскательной дамской прозы.

Пол меняет не только Егор. Ещё и сверхъестественный гомункул:

«После осенней линьки гомункул стал девочкой, тоже, как и Прасковья, в очках, с лукавым блеском в глазах и таким выражением лица, что если и был серьезным, то, казалось, вот-вот заулыбается».

Ну это, понятно, повесточка. Глядишь, на европейский язык переведут. Чего уж не сделаешь.

Мастер натюрморта

Жалкое впечатление, друзья. Вот реально. Как-то так, вдруг, в какой-то момент понимаешь, что человек, назначенный лауреатом, на деле-то — и не умеет почти ни хрена, простите.

Впрочем, будем беспристрастны. Сальников иногда может красиво составлять слова в предложения.

«В целом зимний город выглядел так, будто кто-то взял соляной карьер, замусорил его, воткнул сухой растительности, человеческих жилищ да так и бросил».

Согласитесь, неплохо. Сальников любит и умеет именно вот это — набрать разных слов и играть ими, как кубиками, — так ставить, вот этак, ловить дополнительные смыслы. Но иногда, конечно, заигрывается, и предложение превращается чёрт-те во что:

«В итоге на последней сигарете у Егора иссякла зажигалка, Майя стала чиркать своей и дочиркалась, что Егор как-то удачно или неудачно взял ее чиркающую руку в свою, а Майя, скорее всего силою той пустоты и недоделанности, которая глупо возникла меж ними прошлой ночью, поняла Егора как-то не так и, решив не строить из себя пионерку, просто от того, что ей хорошо было с ним поговорить, сделала некое встречное движение, сквозь которое, как и сквозь того ночного кота, проступал знак вопроса, Егор понял это движение по-своему и толкнул тележку физиологии путем пологого спуска, та покатилась, чуть подпрыгивая на все тех же обоюдных вопросительных знаках, что не помешало ей взять неплохой разбег, чтобы, впрочем, послушно остановиться в долине».

Предложение, как бесформенная авоська — пихай туда всё, пока не треснет. В общем:

«Тоска, сродни тоске энуреза, начала ласково охватывать все его существо».

В общем, художника-пуантилиста, мастера натюрмортов, заставили писать батальное полотно.

Печально мне, друзья, от эволюции Алексея. На «Петровых…» он подавал надежды. А здесь мы видим, что тележка таланта путём пологого спуска едет в шубинское болото.

Видно одиночество автора, отсутствие творческой среды вокруг. Кого-то, кто мог бы одёрнуть мэтра, поместить его в условия творческой конкуренции. Виден и какой-то околоплинтусный уровень «шубинцев», среди которых вот эта вот сырая кочерыжка считается романом, бестселлером!

Сам Алексей небезнадёжен, но ему необходимо учиться, практиковаться, оттачивать умения. Не сразу, но должно когда-нибудь получиться.

2023

Вернуть Булгакова, или Мечтают ли супермены о встречах со Сталиным?

(Александр Сегень. За мной, читатель! Роман о Михаиле Булгакове. М.: АФК «Система», Политическая энциклопедия, 2023)

Перед тем как пойти в первый класс, Лев Валерьевич прочёл несколько книжек. Они были хорошими и правильными — про дружбу и взаимовыручку. Храбрые герои шли на подвиги, говоря друг другу: «Айда!» А уже в школе мне стало понятно, что мир реальный сильно отличается от книжного. Однажды наш класс отправился на экскурсию в лес, и там я стал звать одноклассников, уже не вспомню, куда и зачем — в овраг, по-моему. «Айда! — говорил я. — Айда!» А одноклассники стали надо мной смеяться. И я понял, что так никто уже давно не говорит. А сам я, что делать, показал свою книжность и оторванность от реального мира.

Сегодня мы с вами рассмотрим книгу, название которой можно сравнить с тем детским зовом «айда». Оно — тоже призыв, и такой же нелепый, несовременный, книжный. Так уже тоже никто не говорит.

В то же время оно неслучайно, это название. По признанию самого автора в предисловии, он взял «в качестве названия фразу, несколько раз повторяющуюся в „Мастере и Маргарите“».

Поскольку перед нами — роман о Михаиле Булгакове.

Чтобы вы понимали, «За мной, читатель!» — это даже не совсем книга, а такой красивый, на глянцевой бумаге,

Толстенный альбомище

Впрочем, текст над картинками преобладает. Процентов 80 контента — всё-таки именно текст. Что насчёт картинок — есть общеизвестные, так и эксклюзив. Например, снимки булгаковских мест сегодняшней Москвы. Не сенсационные, но добротные, с хорошим качеством.

В метро эту красоту читать сложновато. Представьте себе: стоит такой дядька в очках, увлечённо читает фотоальбом — килограмма 2,5 весом.

Впрочем, для того, чтобы увлечься и забыть о физическом весе, есть все предпосылки. Язык автором выбран абсолютно правильный, лёгкий, без излишеств и утяжелений и, что располагает, с вполне булгаковскими ироничностями:

«— Товарищи, здесь знаменитый Булгаков! — воскликнул некий худощавый гражданин, мгновенно позабыв, зачем он явился сюда, и толпа заметно прибавилась, и живой взгляд у знаменитого Булгакова засверкал новыми радостными лучами».

Автор — как бегун на длинные дистанции, который выбирает режим дыхания перед марафоном. Это и правильно — так нужно делать и чтобы самому не выдохнуться, и чтобы читателя не заколеб… не утомить.

Много диалогов. В общем-то, чисто повествовательных эпизодов в тексте и нет. Все, даже самые проходные, — идут через какую-то драму, через