Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

анонсирующих нового буквопродукта не читал. Критики вообще книг не читают, за редкими исключениями. Им, чтобы составить мнение, достаточно издательской аннотации. Ну или пресс-релиза.

А уж пресс-релизы наши рецензенты передирают за здрасьте. Кто-то слово в слово, те, кто посовестливее, — с использованием навыков СЕО-копирайта.

И вдруг — сюрприз. Никакого продолжения «Шлема ужаса» в новом тексте нет. Может, кто-то что-то и найдёт, но я ничего такого не увидел.

Так что понимаем: это была не особо хитрая разводка. От издателей ли, от самого ли Пелевина — неведомо. Смысл был такой: просто посмотреть — кто из книжных критиков дурак, а кто не очень. Дураками предсказуемо оказались примерно все.

Впрочем, рецензенты и блогеры об этом вряд ли узнают, потому что книги, а уж тем более отрецензированные, их не заставишь читать и под дулом пистолета.

Но мы-то не будем уподобляться этим умеренно уважаемым в книжной индустрии людям. Уж мы-то новый роман Пелевина

Препарируем и изучим

Сначала, зайцы мои, общее впечатление. Не мне вам рассказывать, но бывают такие книги, в которые ныряешь, погружаешься, а они влекут тебя за собой. И страшно интересно, что же там дальше. По итогу прочитанное вами может оказаться полной фигнёй, но профессиональный автор толково расставил крючочки, зацепочки. Испортил вам рабочий день, потому что всю смену вы думали о том, что же там дальше. Такие книги, по счастью, ещё иногда встречаются.

Но роман «Круть» всё же не из их числа. Коллизии буквопродукта не сказать, чтобы сильно цепляли и тащили за собой могучим течением, как Енисей-батюшка. События новейшего знакоизвержения невероятно легко улетучиваются из памяти, герои не заставляют о себе напряжённо думать. И вас вполне удовлетворяет ответ «Пофиг» на вопрос: «А что же там будет дальше?»

Когда вы возвращаетесь к тексту какое-то время спустя, вы уже не очень помните, что в нём было раньше. Я, например, два раза прочёл одну главу, но не из удовольствия. Я просто забыл, что её читал.

В текст после перерыва не ныряешь, а въезжаешь, воскрешаешь в памяти все эти реалии, аббревиатуры, которые, в свою очередь, не слишком ярки и запоминаемы. А когда этих полузабытых непонятностей возникает слишком много, а отлистывать назад для прояснения смысла читателю откровенно лень, тогда возникает скука.

Но отдадим должное. До полноценной скуки Пелевин свой текст не довёл. Хотя был близок к рубежу, ходил по краю.

К тому же страсти, характеры — это не пелевинская спецификация. Виктор Олегович этого всего никогда не прописывал, вот и сейчас избегнул. В авторском голосе не звучит страсть. Пелевин — не Фрэнк Синатра и даже не Виктор Цой, он скорее Дэвид Гэхан из Depeche Mode, вещающий голосом робота.

Я хотел было написать, что любви в буквопродукте тоже нет. Но вдруг завис. Нет. Она всё же есть. Правда,

Любовь труднораспознаваемая

Сейчас объясню, почему возникла такая аберрация.

Само сердечное чувство происходит между великим прозаиком Германом Шарабан-Мухлюевым и женщиной-литературоведом, спрятанной под ником Ры. Вроде бы нужный онтологический градус в этой истории поддерживается: они не могут быть вместе. Он — почвенник и патриот, она — русофобка.

«Вдобавок к феминистской придури она была русофобна, причем по-бабьи непоследовательна в своей русофобии: немцы, поставленные на русское царство, были для нее в сто раз честнее к народу, чем собственные „дрянные благородия“…»

В образе героя-любовника мы вдруг узнаём — кого бы вдруг? А всклокоченного героя наших предыдущих колонок мы узнаём. Достаточно ознакомиться с названием одной из книг, написанных этим героем.

«Книга называется „Бабы и другие телки“, и в ней действительно упоминается уйма животных. Она отчасти и про сельское животноводство. Но ни одной собачки там нет. Как вы полагаете почему?»

Тут уже, зайцы мои, подсказка кристально прозрачна. Встречаются и любопытные наблюдения по этому поводу. Например, такое:

«— Многие исследователи уверены, — сказал я, вынырнув в реальность, — что современный корпус текстов и афоризмов Шарабан-Мухлюева — это огромный литературный подлог. Для его создания нейросети объединились и смикшировали труды сразу нескольких авторов среднего и позднего карбона, а самих этих авторов стерли».

Есть над чем подумать, правда? Но не будем отвлекаться. Нам ещё надо многое сказать, а рецензия не резиновая.

Героиня-любовница — куда хлеще своего сердечного друга. Чем-то она напоминает нам Галину Юзефович. Не мы это открыли, пол-интернета признало, притом больше года назад. Эта героиня, не то рыба, не то медуза, — переместилась в «Круть» из предыдущего буквопродукта. Но там эта персона была исключительно положительна, глаголала мудрость. Дошло до того, что Юзефович, как я где-то читал, поучаствовала в создании аудиоверсии, озвучив своим голосом партию именно медузы.

Сейчас вряд ли озвучит. Хотя бы вот почему:

«…передо мной оказалось совершенно жуткое существо.

Это была огромная красная медуза, состоящая из множества желеобразных колоколов, как бы вложенных друг в друга. Под ними колыхались длинные щупальца — судя по всему, ядовитые. Но самой пугающей деталью был женский торс с человеческой головой. Лицо медузы напоминало древнюю лаковую маску и было по-своему миловидным. Японская эстетика безумия. Шедевр художника, создающего ужасы для аниме.

Будто всей этой жути было мало, из женской спины торчало похожее на корягу длинное удилище со светящейся плошкой на конце. Видимо, так это порождение тьмы привлекало к себе пищу».

Констатируем, друзья, что великие писатели — люди ветреные. Сейчас эта узнаваемая медуза — совсем не так положительна, оказывается (спойлер!) маньячкой-убийцей с боевым воплем «янагихара» на устах. Но, с другой стороны, именно она помогает победить вселенское зло. Так что, как говорят герои буквопродукта, «злобро-добло» такое вот перед нами.

Герои-любовники, как мы видим, достаточно неоднозначны. Могла ли между ними получиться любовь? Всё же нет. Какая страсть может быть между карикатурами? К тому же все амурные переживания оказываются затенены «смыслами» (о которых позже), а они — гораздо интереснее дурашливой межкарикатурной лайт-порнографии.

Потому-то любовь как-то не то чтобы пропала из текста, но затуманилась. В принципе, в описании чувств Пелевин со своим голосом робота всегда был механистичен.

Едем дальше. Давайте смотреть:

Есть ли здесь сюжет?

В принципе, есть. Даже более-менее сквозной на все пятьсот страниц.

Суть дела: монахини-кармелитки медитировали на одно из мест Святого Писания и вдруг прозрели Ад. Оказывается, он существовал на Земле миллионы лет назад и назывался Мезозойская эра. Все жрали всех. Но поскольку время, по Пелевину, субстанция относительная, то его в некоторых плоскостях бытия как бы и не существует.

И вот в Мезозой проникает некое Великое Зло по имени Ахилл, которое кочует по телам и, будучи побеждено, вселяется в