Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

бегством по коридорам форума, а человек в черном следовал за ним». Узнали? «Человек в чёрном шёл через пустыню, а стрелок следовал за ним». Это Стивен Кинг, повесть «Стрелок», открывающая цикл «Тёмная башня». Так-то, малята.

«А собственные авторские находки? — спросит сочувствующий читатель. — Есть ли они?»

«Нет, — ответит Лев Валерьевич, поправляя на носу очки. — Искал, но не нашёл».

Матерные неологизмы

Но, может, хотя бы написано основательно, со знанием дела? По заветам кубанских классиков Ивана Вараввы и Анатолия Знаменского? Нет, ребята. Написано тоже плохо. Ну вот вам несколько примеров.

«Вибрация в области висков, такой едва слышный зуд, предупреждающий, что жопа где-то близко и лучше в нее не влезать».

Представили? Вибрирующие виски, соседствующие с жо… Впрочем, ладно. Не влезай — убьёт.

Иногда Лебеденко пробивает на красивости, и мы читаем:

«И они ушли в тень по дорожке с разбитой плиткой: он — с лицом, перекошенным от злости, она — чему-то улыбаясь».

И непосредственно дальше у нас парад красот:

«Такси прикрыло стекольное веко и, прошуршав резиной по асфальту, вернулось в переплет дорожных линий».

Не удовлетворившись «стекольным веком» в «переплете линий», Лебеденко пытается творчески разжалобить читателя:

«Куртка была плотно застегнута, голова прикрыта капюшоном. Слезы надежно запрятаны в глубину глаз».

Изысканности стиля сочетаются с философией небывалой глубины:

«Если подумать, когда всю жизнь жопа, еще одна жопа погоды не сделает».

Грубое поименование не делающей погоды части тела — не единственный пример авторского сквернословия. Есть, конечно же, и мат. И при этом материться Лебеденко не умеет. Прошу прощения у слабонервных, женщин и детей за цитирование следующего фрагмента:

«Сначала они забирают у меня одно дело, какое-то простенькое, фиговое, наверх в ГСУ. Теперь они присылают вот эту вот хуятень… Понимаешь, что это, Прось? Хуятень, и никто мне ничего не объясняет!»

Я, конечно, пошёл гуглить. А вдруг через «я» — правильно? Хотя мне всегда казалось, что правильно писать через «е». И я оказался прав. Через «я» есть какие-то малограмотные паблики «ВКонтакте», но зато под написание через «е» подведена чуть ли не академическая база. Никакой смысловой нагрузки это «яканье» не несёт. И возникает вопрос: куда смотрят корректоры Шубиной?

Может, это какой-то особый приём? Метка стиля? Но нет. К прискорбию, это — ещё один досадный гол в ворота клуба «Кубань». Ещё один, невзначай проваленный, тест на IQ. Ведь откуда-то должно было взяться именно такое написание? И источник — явно не энциклопедия. И не словарь Даля, где коренное слово присутствует, но производного в таком виде нет.

МГИМО-style

Диалоги. В значительной мере они плохи, с переходом в чудовищность. Оцените, например, вот эту амурную беседу мальчика и девочки. Снова прошу прощения за цитируемое:

«— Он в последнее время что-то поехал на апокалиптической теме, — усмехнулся Роман. — Купил, слышь, большой такой альбом этого, как его… Ну, скажи, немецкий хрен шестнадцатого века?

— Дюрера?

— Бля, да. Ну и начал оттуда вырывать страницы, я такой: бать, может это, провериться тебе сходить? А он говорит: знаки ищу. ХЗ, короче».

Кто-нибудь в редакции Елены Шубиной, объясните автору, что диалоги — многофункциональный инструмент. Их посредством, например, можно и нужно передавать информацию, эмоции, двигать повествование в ту или иную сторону. Но диалоги — не помойка. Сваленный в реплики героев словесный мусор не добавляет буквопродукту натуральности, а героям — глубины.

Могут сказать, что процитированный диалог — подделка под ПТУ-style. Но, извините, нет. Старые добрые олдскульные авторы писали лучше и осмысленней. Это, видимо, МГИМО/НИУ ВШЭ-style.

Композиция повествования — рыхлая, наобумная. Истории героев обрываются в пустоту и до катарсиса не доходят. Вместо кульминационного бурления эмоций мы получаем пересказы событий или лакуны с переходом сразу к эпилогу.

Один из немногих экшен-эпизодов с похищением главной героини обрывается в духе «и все помирились». Героиня успевает включить в телефоне геолокацию, спасители настигают злодеев, и те безропотно передают им похищенную.

Еще хуже — любовная линия. Вернее, отсутствие таковой. Олег любит Сашу (девочку), а Саша любит Свету, благодаря чему образуется по-модному перверсивный любовный треугольник. Каких-то описаний страстей, впрочем, не ждите. Их нет. Все возможные отношения немедленно обрываются, а герои с героинями почти не страдают. Ну так, для проформы «надежно прячут слезы в глубину глаз».

Теперь посмотрим, есть ли в книге выпуклые характеры? Задавшись этим вопросом, мы приходим к удивительному ответу и к совершенно невероятной гипотезе, порождающей целый спектр вопросов. Но следите за руками.

Мужское/женское

Итак, имеем факт. Образы героев в романе делятся на две отчётливые категории. Это герои-мужчины и герои-женщины.

Первые, мужчины, примерно ничем не отличаются друг от друга. Внешность их различается — кто-то рыж, кто-то бородат, у кого-то полковничьи погоны, у кого-то тирольская шляпка с пёрышком. Но по разговору, речевым характеристикам, чертам характера они неотличимы. Их чехарда занудлива и непонятна.

Иное дело герои-женщины. Они, как ни странно, свои лица имеют. Отличить одну от другой — не так сложно. Они прописаны. Притом с полным знанием женского бытия (даже интимной его стороны, вплоть до цвета прокладок). Более того, «женские» главы исполнены — не могу сказать, что лучше, но профессиональней. Видна умелая скоропись человека, умеющего работать с текстом. Из «мужских» глав тем не менее такого умения не явствует. Эти главы словно писаны «автором-про-попаданцев». Герои «мерзко хихикают», всё как надо.

И возникает вопрос: а откуда автор-миллениал, двадцати девяти лет от роду, так хорошо знает женщин? Откуда такое гендерное вундеркиндство? При полном провале мужских героев?

Подходим к главному. Давайте-ка зададим вопрос: а не писали ли это два (как минимум) разных человека, один из которых — собственно, женщина?

Если присмотреться, то в этих главах различается не только авторский почерк, субстанция эфемерная и труднодоказуемая. Но есть и более-менее убедительные признаки в пользу предположения о том, что авторов было много.

Например, один из авторов (предположительно, дама) любит ставить точки над «ё». И так, с точками, текст и опубликовали.

«Больше всего ей тогда хотелось, чтобы пляж оказался всего лишь нижним сосудом песочных часов, которые сейчас кто-то перевернет, чтобы измерить время, пока готовится ужин, — и всё это исчезнет, и не нужно будет слизывать с коленок собственные слёзы и слушать, как где-то смеются дети».

Это «ё»-кусок, автором которого вполне может быть женщина. А вот для сравнения «е»-кусок:

«Теплый свет лампы взрезал его анфас, как нож масло».

Тут, в отличие от эмоциональной витиеватости «ё»-куска, незатейливая кондовость от начинающего графомана.

Но кто же мог (предположительно) помочь юному дарованию? Возможный ответ скрыт в разделе «Благодарности». Читаем:

«В первую очередь я