Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

И вот под видом фантастики у нас в руках оказалось вот что-то такое, сильно зачервивевшее. Если вы меня спросите: «О чём там?», я отвечу: «Это, друзья,

Гулаговская „Жюстина“»

«Жюстина», если помните, это произведение маркиза де Сада, в котором несчастное добродетельное создание, сиротка Жюстина, мыкается по монастырям и герцогам. Везде её обижают и бесчестят. И чем дальше — тем хуже и неприличней.

Вот и в книге «Тот город» — примерно то же. Только без секса. Героиня мыкается по всем кругам и лесоповалам гулаговского ада. Как садовская Жюстина, пережив адские терзания, не поумнела ни на полсантима, так же и Ося Ольги Кромер прошла все тюрьмы с гордо поднятой головой.

До бараков ГУЛАГа героиня доходит не сразу. Она родом из хорошей (и, видимо, знатной) польской семьи. Отца убили в Моонзундском сражении 1917 года. А тут ещё и революция.

Мать и Ося сбежали из Петрограда в Киев, который переходил из рук в руки, при этом каждая власть «устраивала свои погромы». Бывшие соседи говорят: «Здрасьте, мы вас не знаем». А дальше я завис. Вот смотрите:

«Мать и Ося ютились на окраине, в нетопленой полуразрушенной хибарке, прежние жильцы которой отправились в деревню менять вещи на продукты».

Окей, пока понятно — хибарка, хозяева в полном составе ушли на рынок. Жильцы «прежние» — их больше нет.

«Жили холодно, голодно и нервно, в постоянном страхе, что вернутся хозяева и выгонят их на улицу».

То есть выясняем, что хозяева — всё же есть. А мама с Осей — никакие не законные хозяева, а сквоттеры. Только хозяева за порог, на рынок, как — опа! — теремок занят другими. Притом, если говорится о холоде, голоде и нервозности — речь идёт о долгом периоде. И как они, бедные, на базар не ходили, непонятно. Хотя понятно. Выйдешь из хибарки — ещё кто-то поселится. И вот финал:

«Хозяева не вернулись, вместе с ними пропали материны браслеты, отданные для обмена».

То есть хозяев всё же застали. И даже дали им драгоценности. Те и пошли. А потом думают такие: «Тю! А зачем нам домой, в нетопленую полуразрушенную хибарку возвращаться? Сопрём-ка мы драгоценности! На кой ляд нам та недвижимость!» И аннигилировались, не сказав напоследок «Кроатоан».

Но имеем в виду, что времена-то на дворе — лихие. Могли и расстрелять, допустим, этих людей. Но подобного рода переживаний мы не видим. Равно как и информации о том, кто были эти люди. Но обидели героинь — жилплощадь за брюлики отдали, ага. Только мама с дочкой боятся, что эти люди вернутся. Суровые нравы, чего там.

В самый светлый миг, когда в Киев вошли поляки, мать, как назло, заболела тифом. И вот:

«…Ося её выхаживала, то воровала, то выпрашивала еду, таскала по полешку дрова из соседних поленниц, дважды была за это бита, но выжила».

То есть мы видим, что у нашей героини уже в юные годы имелась богатая криминальная биография: опыт воровства, попрошайничества, наказания в виде рукоприкладства со стороны обворованных. В принципе, в свои юные годы — она уже получается сложившейся марамойкой.

Но вот как она дошла до жизни такой? Интересно же? Ведь, чтобы решиться на воровство, или на то, чтобы пойти с протянутой рукой, — нужно сильно так через себя переступить. Особенно интеллигентной девочке с хорошим лицом из приличной семьи. Вон, помните, Киса Воробьянинов, никогда не протягивавший руки, как мучительно решался сказать своё «Жё не манж па сис жур». А где борьба в случае девочки Оси? А побои, извините меня? Представьте, что вы — маленькая девочка. Воровали дрова — и тут вас стали бить взрослые. Это же травма? Ещё какая. Любая Васякина это членовредительство в лёгкую бы раздула на роман. Но тут — побили и побили. Никаких переживаний. В дальнейшем, к слову, героиня страдает из-за всякой фигни гораздо меньше калибром. Но сейчас почему-то нет.

Но, предположим, что навыки попрошайничества и воровства пригодятся героине в дальнейшем, для выживания в жерновах ГУЛАГа с гордо поднятой головой. Спойлер: героиня о них и не вспомнит. Как так? А так.

Криминальный опыт несостоявшейся марамойки оказывается похерен потому, что про него забыла и сама авторка. Потому что писано явно второпях, и пихались какие ни попадя ужасы. Чтобы тут же их и забыть. И роман в легендарное издательство отдать, не перечитывая. Как это называется, друзья? Несомненно, графомания. А также ещё и

Конъюнктурная халтура

О каком-то индивидуальном авторском языке говорить не приходится. «Тот город» написан абсолютно форматным шубинским речекряком. Серый такой язык, ровный, без графоманских заносов и явных штампов. Авторша ни разу не пытается поиграть стилем, словами. Нарратив исключительно суконный.

Не будем так уверены, что текст написала именно дебютантша Кромер. Стиль вовсе не дебютантский. Рука явно профессиональная. Но и профи бывают разные. Уважающие себя — раскрывают чувства, мотивы, создают живых героев. Халтурщики — гонят строку. И вот здесь как раз второй случай. Поток халтуры на речекряке с примесью канцелярита. Мозолистая такая рука у авторши. Набитая именно на таком контенте. Ну и кто бы это мог быть? Гузель Яхина? Вряд ли: её пишущая конечность не настолько мозолесодержаща. Зато очень похоже на почерк неоднократного номинанта на Нобелевскую премию Людмилы Улицкой* (признана иноагентом). Та как раз может плодить квадратными километрами барачное уныние. Ну да ладно, отставим конспирологию.

Чести в авторстве обозреваемого буквопродукта нет ни малейшей. «Тот город» густо, как колбаса салом, нашпигован нелепостями, глупостями, авторской ленью проверить факты. Для профи признаться в авторстве этой книги — это сильно уронить своё реноме.

Но не будем голословны. Например, авторка текста явно страдает гуглофобией. Вот представьте себе 1937 год. Застенки. А там:

«Через боковую дверь в комнату вошёл коренастый человек в форме с тремя прямоугольниками на погонах…»

Всё нормально. Для Шубиной сойдёт. Но мы-то с вами знаем, что никаких погон у сотрудников НКВД в 1937 году — вовсе не было. Были петлицы, нашивки такие на рукава. И без прямоугольников, а со звёздочками.

Но это что! Вот вам картина маслом — Ося идёт по этапу и грузится в столыпинский вагон:

«Подталкиваемая штыком, Ося вошла в вагон…

Конвоир затолкнул Осю внутрь. (…) …солдат просунул сквозь решётку ружьё, подтолкнул её прикладом».

Как вживую видим, как некий долбодятел с оружием зачем-то повернул ружбайку дульной частью к себе, пихает прикладом осуждённую. А на ружье, не