Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Но откуда-то извлекли свидетельства каннибализма. И сейчас на земле вымышленного геноцида льётся уже настоящая кровь. К этому, в общем-то, приводят махинации с исторической правдой.

Но давайте пойдём дальше. Там у нас много ужасов — и коллективизация, и тридцать седьмой год. Есть и приключенческий фрагмент — когда красноармеец Чагдар едет в Монголию расправиться с главарём незаконного вооружённого формирования. Тут мы видим безусловный оммаж певцу монгольских степей и самодержцев пустынь Юзефовичу-pere и явную надежду на благосклонный отзыв со стороны Юзефович-fille.

Там много любопытного, но статья не резиновая, поэтому

Перейдём к главному

К войне и выселению калмыцкого народа в Сибирь. Собственно, война. Она приходит в роман только в районе 450-й страницы. В 20-й главе безразмерного повествования мы оказываемся в донских степях, с отступающей Красной армией. Ничего не напоминает? Ну конечно. Михаил Шолохов, «Они сражались за Родину».

Коллизии недописанного Шолоховым романа повторяются и у Илишкиной. Так же отступающие части вступают в бой, так же встречаются со станичницей. Но есть и разница. Герои Шолохова берегут в себе свой боевой дух, а герои Илишкиной уже морально сломлены. Вот один из солдат говорит:

«Не умеем мы пока делать такие пулеметы, такие пистолеты, такие танки. И у нас всего не хватает. Запасной смены белья — и той у бойцов нет. Хорошо еще, что сейчас лето, до боев можно в реке постирать-помыться, а зимой на позициях месяцами без бани и в одном и том же грязном, стертом до утка́ белье. Мы фашистов духом своим сразим, шутили, пусть задохнется немчура!»

Особо показателен образ станичницы. Это не статная Нонна Мордюкова, а ехидная молодуха. Она говорит:

«— Не положено? — взвилась молодуха. — Значит, мужа отправлять на бойню положено, конягу с возом отбирать положено, пользоваться мной всему вашему кагалу — положено, а от фашистского зверья спасти не положено?!

— Кто такая? — рявкнул Раабь.

— Кто такая? Я советская женщина, которую вы взялись защищать! Только у вас, похоже, кишка тонка. Драпаете, а меня на поругание фрицам оставляете!»

Затем красноармейцы, конечно, берут молодуху с собой. Та исполняет что-то вроде френч-канкана, задирает выше колена юбку, командир кричит: «Хватит здесь цирк устраивать!»

И действительно ведь — цирк. Но и обнажение авторского метода. Рассказывать вроде бы ту же историю, да на самом деле совсем не ту. Это не постмодернизм. Это умение куда более древнее. То ли первое, то ли второе древнейшее.

Но вот фашисты, наконец, приходят. И наступает — нет, не драма, а время сусальных рождественских историй.

«А когда пришли на хутор немцы, он бурханов в дом принес, на полку поставил. Фрицы заглянули в хату, увидели статуэтки, заулыбались: „Гут, гут“. Они же не знали, что дядя о победе над ними богов просил. Один фашист Наде и Розе по маленькой шоколадке дал. Красивые такие шоколадки, в блестящей обертке. Йоська забрал у сестер эти подачки, сходил на колхозную ферму и бросил свиньям. А боров те шоколадки в грязь втоптал. Даже хрюшки вражеский подарок есть не стали!»

Фашисты — всё же враги. Они зверства творили! Например, такое вот:

«Вот Цебек: когда в хуторе стояли немцы, взял и нарисовал на стене школы свастику и написал „капут“. Его фашисты схватили и повели на расстрел. Но пальнули поверх головы. А Цебек не знал, что понарошку его убивают, упал как мертвый и в штаны наделал. А теперь кричит по ночам и писается, хотя уже целый год прошел».

А потом возвращается Красная армия. И начинается

Череда злодейств

Красноармейцы расстреливают собаку — безобидного Аюшку. Этого мало! Рычат на детей:

«— Уймите ваших щенков! — заорал конвойный. — А то я их вслед за собакой!..»

Ведут калмыков дорогой ужаса на перрон, сажают в эшелон.

«…А у стены, в паре метров от дырки, складывали умерших и держали их там до тех пор, пока конвоиры не откатят дверь и, страшно матерясь, не отдерут вмерзших в мочу покойников».

В ссылке калмыкам не легче.

«Вчера вышел Вовка за барак облегчиться, а из снега голая синяя ступня торчит».

И вишенкой на торте всплывает блокадный Ленинград, с эвакуированными детьми из которого калмыки сталкиваются в ссылке:

«Главное было остановиться до того, как Майя Тимофеевна вспомнит, во что превратились город и жители в блокаду, и начнет рыдать.

— Господи, до людоедства дошло… мои дети друг другу пальцы пытались откусить… привязывать приходилось…»

Вы знаете, когда очередной с-понтом-писатель Шубинского резерва начинает вещать про ленинградский каннибализм — с ним (с ней) уже всё ясно. Каннибализм — это маркер, показывающий, что какая-то нравственная черта уже пересечена, а дальше будет хуже, гаже, подлее.

Выселение калмыков — трагический эпизод. Несправедливый, жестокий. Оправдывать этот шаг не рискнёт, наверное, никто. Степному народу, попавшему в такие обстоятельства, можно только сочувствовать.

Но! Давайте посмотрим на исторические факты, а они таковы, что калмыки храбро сражались на фронте. Я ещё со школы помню легендарного Оку Городовикова. Но из калмыков же немцы сформировали и Калмыцкий кавалерийский корпус. И вот эти кавалеристы отличились не в лучшую сторону. На их счету и расправы над партизанами, и зверства в сёлах на западе Украины, в Белоруссии. И парашютные десанты на территорию самой Калмыкии, притом многим диверсантам-парашютистам удалось уйти.

Так вот, если автор Илишкина претендует на историческую объективность, то надо бы показать проблему всесторонне. Что привело такого-то к немцам, какая обида? Шолохов бы, будь он калмыком, неминуемо показал бы этот разлад, столкнул бы ушедших к фашистам с теми, кто остался верен СССР. Такие конфликты — хлеб насущный для большого писателя. Но Илишкина — писатель явно не большой. Да и зачем углубляться в правду, если можно нагородить сто вагонов арестантов?

Кто-нибудь из читателей спросит:

«А как там с литературными достоинствами?»

Что вам на это сказать? Текст написан поразительно ровно, без вопиющих косяков и очевидной неграмотности. Язык повествования — всё тот же шубинский форматный речекряк, с вкраплениями общеупотребительных калмыцких слов.

Рука автора — профессиональна. Её не тянет в сторону самовыражения, не заносит на сюжетных виражах. Видно, что буквопродукт скроен по синопсису и предварительному плану. Тот, кто писал эту книгу, вводит по образцу Гузели Яхиной потребные для читательниц порции ТЖД (тяжёлой женской доли), останавливается в полушаге от рискованных воззваний. К нужным автору мыслям читатель подводится, но сами мысли на бумаге не воспроизведены. Это юридически грамотно.

Для того чтобы написать так профессионально — надо быть вундеркиндом. Но писательница Илишкина не производит впечатления вундеркинда. Я просто видел её лично, на презентации вот этого самого буквопродукта на Московской