Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

перенесла «Колымские рассказы» на планету Уран, на котором бесправные зэки-смертники добывают — что? Правильно, уран. Оцените полёт фантазии. На Уране — уран. В остальном сеттинг Шаламова без изменений и практически без попыток что-то додумать сверх. Бараки, лопаты, мороз, вертухаи.

К Шаламову я отношусь хорошо и считаю его российским Джеком Лондоном. Он ценен не только местом действия, но и характерами, и наблюдениями за людьми, и описанием отношений между ними, и особой атмосферой безнадёги. Всё это ушло, осталось лишь место действия.

Где-то ближе к концу происходит мягкий зомби-апокалипсис. Встают трупы зэков. Но нерва в происходящем — ни малейшего. Зэки-зомби не могут проникнуть к людям, а те и рады не работать. Среди зомбаков читает стихи рыжий поэт, явно Иосиф Бродский:

«Рыжеволосый мёртвый поэт забрался на вышку и выкрикивал оттуда сорванным голосом…».

Кончается зомби-апокалипсис ничем. Зомби уходят. Всё. Потом прилетает корабль, привозит газеты и ничего кроме. А там написано о развенчании культа личности Хрущёва.

Зашибись выдумка, согласитесь. Это, знаете, лет пятнадцать назад были натужно популярны mash-up-эксперименты, типа «Гордость и предубеждение и зомби» или там «Тимур и его команда и вампиры». В известный классический текст без особого изящества вставлялось некое масскультовское инферно, и получался, типа того, новый артбуквопродукт.

Потом эти эксперименты бесславно заглохли, всем на радость. Но Ника Батхен их вспомнила и ровно с той же степенью изобретательности нафаршировала Шаламова снулыми зомбаками.

Если Сальников прошёл у нас под знаком «+», то здесь однозначно «минус».

Далее у нас следует рассказ Тимура Максютова «Бирюк с Европы» по мотивам Шукшина. Про колхозника-«чудика» на спутнике Юпитера, который выводит комбайном имя умершей любимой, да так, что видно из космоса. Тут не скажу ни да ни нет. Негатива рассказ не вызвал, но и в память особо не врезался.

Но вот уже на следующей странице нас подстерегает

Ложка дёгтя № 2

Это рассказ Дарьи Бобылёвой «Сговор», написанный якобы Андреем Битовым.

Битов — это позднесоветский «молодой» писатель, переживший в перестройку первую славу. В дальнейшем к новым временам он приспособился успешно, чувствовал себя хорошо, возглавил ПЕН-клуб. Читать его невероятно сложно: туманные повествовательные аберрации, нагромождение в одном безразмерном предложении шипящих причастных оборотов и вообще всех подряд слов. Это — то, от чего, как мы надеемся, отучился Сальников. Правда, у Битова можно найти и оттенки чувств, что, конечно, плюс. В общем, в чём-то советский Пруст (хотя и спрут во многом).

А Дарья Бобылёва — не так проста. Вы могли о ней не слышать, но она — как бы очередной российский Стивен Кинг (не смейтесь). А в этом году номинируется на «Большую книгу» — на днях вошла в лонг-лист.

Коротенький рассказ с долгой, вполне по-битовски путаной фразой, с пелевинским финальным фокусом. Не сложным, а наподобие исчезновения в кулаке большого пальца. В принципе, это должно уже быть порицаемо. Ибо сколько можно. Да и по-битовски писать не так уж сложно — знай суй себе в авоську синтаксиса всё подряд и что попало. Вот и получится что-то похожее.

Главные герои рассказа — дочь и отец. Последний, как мы догадываемся, Николай II. Цесаревна жалуется императору на недомогание.

«— Какое недомогание? — уклонился от брошенного ему кончика спасительной нити отец, которому всё нужно было прояснить, сделать понятным, пусть даже обламывая хрупкие края и сминая мягкую сердцевину недоговорённого неуклюжим пальцем.

— Женское».

Ладно, бывает. Но вот тут-то российскую стивен-кингицу начинает нести со страшной силой. На тему женского недомогания, да:

«В те времена упоминание подобного в обществе, тем более в подобных ситуациях, действительно считалось чем-то неподобающим, хотя уже и не скрывалось полностью, и существовали даже соответствующие популярные книги, которые давали читать девочкам, вступающим в половую зрелость, как то: „Гигиена менструации“, „Некоторые особенности организма женщины“».

Божечки! Зачем это здесь? Нет, я всё понимаю. Иногда женщины находят удовольствие в открытом озвучивании своих недомоганий. Но при чём тут Битов? Он что — писал про менструации? Про питьё водки он писал, про Пушкинский дом, многословно описывал природные красоты. Но упоминал ли он хоть раз женское недомогание? И про Стругацких тоже не уверен.

Российская стивен-кингесса напомнила мне ребёнка, которого на улице хулиганы научили слову «жопа». И вот теперь ходит дитё: «Жопа да жопа, ха-ха!» Ну вот такое впечатление.

А номинантке «БК» Бобылёвой ровно так же нравится талдычить про менструации. Я бы ей ради эксперимента даже приз какой-нибудь дал бы — вдруг начнёт про месячные со сцены Дома Пашкова пороть правду-матку, простите. Я действительно желаю ей победы, потому что стивен-кингица — далеко не самый чудовищный вариант.

Но этот её рассказ нелеп и плох.

Но дальше, друзья. Впереди нас ждёт

Ещё один мэтр

Это Эдуард Веркин, чей устрашающих объёмов двухтомник «снарк снарк» мы как-то обозревали. В сборник Веркин написал повесть «Физики» якобы от лица старого советского фантаста Севера Гансовского.

То, что Веркин недопонял задание, стало ясно уже из вступительной биографической заметки. Каждый автор предварял свой рассказ вымышленной биографией выбранного писателя, где тот в альтернативной, без Стругацких, реальности СССР становился гуру фантастики. А вот Веркин, кажется, написал настоящую биографию Гансовского, который из всех прочих был реальным фантастом.

«Север Гансовский был хорошо знаком с Аркадием Стругацким, что неудивительно: проблематика их произведений во многом совпадала, равно как совпадал и гуманистический посыл, свойственный всем текстам Севера Феликсовича».

Всё нормально, только по условиям задачи, Стругацких как писателей как бы нет. Иначе оксюморон какой-то получается.

Казалось бы, провал. Но нет. Веркин всего лишь подошёл к задаче серьёзно, хоть и явно недопонял. Что оказалось к лучшему. Потому что именно Веркину, наверное, из всей книги удалось максимальное приближение именно к стилю Стругацких.

Да что там, у меня, например, мурашки по панцирю забегали. Я вспомнил, друзья, то ощущение от чтения лучших текстов Стругацких. Здесь есть и странные детали, и ироничные, через поступки, характеристики героев:

«Миллер безобразно почесался под мышками. Бейти окончательно растерялся. С таким поведением последний раз он сталкивался в интернате, двадцать лет назад».

Есть и повёрнутые на науке герои — типажи физиков-шестидесятников. Присутствует и туманно-зловещая атмосфера, как в «Пикнике на обочине». Хороши и диалоги, где Веркин, кажется, на сверхсознательном уровне уловил механику АБС:

«— Хотите совет? — спросил пилот.

— Да, конечно.

— Не задерживайтесь здесь. Вызывайте корабль, лучше завтра. Я буду ждать на орбите.

— Вы считаете…

— Не задерживайтесь, — повторил пилот. — И не слушайте, что они говорят».

Странное открытие: «Физики» являются прямым продолжением веркинского двухтомника «снарк снарк». И многое в той прошлогодней эпопее становится понятней.

Плохо здесь разве