Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Слово «оккульттрегер» — случайный, не сказать чтобы смешной каламбур. Точнее, настолько не смешной, что, произнося это слово вслух, просто стесняешься. Это надо было, конечно, додуматься определить героиню в этакие словесные кракозябры.

«Вот слово „оккульттрегер“. Во-первых, его не существует в обиходной речи, кто его придумал — неизвестно, но оно мужского рода, хотя мужчин-оккульттрегеров не существует по чисто физиологическим причинам…»

То есть этот словесный уродец ещё и неправильного рода. А придумал его — вполне себе известно кто. Точнее, я бы сказал, поленился придумывать. Обычный писатель, трудяга пера, не-лауреат, создавая мир, перебирает слова, вслушивается в созвучия, всматривается в ассоциативный ряд. Вот хоббит, человек-кролик. Вот ведьмак. Один американский писатель, автор фэнтези-эпопей, раздобыл словарь киргизского языка и создавал топонимы из киргизских имён. Хоть и анекдотично, но это — процесс серьёзный, трудозатратный.

В «Оккульттрегере» же перед нами — мир, поименованный как попало. Да и сочинённый — так себе, на отцепись. Как у Дэна Брауна, здесь есть ангелы, демоны. Демоны — как правило, красивые девушки. Херувимы же — суть бомжи и алкаши.

«Так вот, демоны стали соблазнять людей, в основном на зависть, не знаю, почему так, но такая у них фишка. Ангелы стали резать демонов, когда могли дотянуться, потому что демоны быстро обзавелись телохранителями, у них с экономическими связями как-то получше, чем у ангелов, а у ангелов фишка — они без алкоголя и сахара долго на земле протянуть не могут, они или быстро загибались, или быстро спивались».

Ангелы очень любят ругаться матом. Херувим Сергей Сергеевич матом в основном изъясняется.

«— Проебал, — коротко ответил херувим».

Так себе прикол. Первый класс, вторая четверть. Это точно лауреат пишет?

Смысл существования этого оккультного террариума — борьба с мутью. Это — такая особая субстанция… Впрочем, слово автору:

«Муть — это такая идея, такая часть действительности, которую действительность из себя исторгла, оформленная в виде, не знаю, ну, вот стоит забор, а это некая идея, которую надо полюбить, принять, прочитать, понять, заронить в голову какому-нибудь человеку, который тоже способен с ней что-нибудь сделать. (…) Из-за мути херувимы перестают видеть, где бутылки и алюминиевые банки лежат, ну и всякое другое, соответственно, не могут купить себе выпить и могут загнуться».

Не спрашиваю — поняли ли вы. По авторской легенде, с мутью могут бороться оккульттрегеры, переосмысливая её во что-то позитивное. Вот как здесь:

«Ну, ты эту тропинку среди деревьев переосмыслила в вагину, соединила со сломанными часиками возле ворот на проходную завода, еще чего-то там намешала с годом основания поселка — числом сорок два, с Дугласом Адамсом, с улицей, которая сама себя пересекает в нескольких местах, все это вы с гомункулом сунули в голову местной студентки филфака, а она такой верлибр выдала, что слегка пошумела в области. Сейчас на всяких ресурсах феминистических публикуется».

Вообще-то, и об этом мы подробней скажем позже: Сальников умеет в описания. Но почти все характеристики, почти все обстоятельства бытования сверхъестественных сущностей даны в диалогах, мусорным языком — с заборами и туманами. Это ещё одно доказательство непроработанности мира.

Женщину-оккульттрегера невозможно убить. Первый же алкоголик-херувим её воскресит. Раз в четыре месяца происходит линька, то есть оккульттрегер меняет внешность, документы, всё.

«Четырнадцатого февраля, четырнадцатого июня, четырнадцатого октября Прасковья линяла, то есть просыпалась в другом теле. (…) Но, будто этого было мало, менялась и обстановка в квартире, где Прасковья жила, гардероб, посуда, обои…».

Обстоятельства, детали тут — не продуманы. Обычный писатель, трудяга, не-лауреат придумал бы реалистичные подробности, показал бы, как это всё работает. Да, голову поломать надо. Да, картинку изобразить. Вот как, скажите, читатель увидит новогодние приключения оккульттрегеров, которые, оказывается, промышляют чем-то вроде Снегурочек. Я понимаю, индикатор чуши у вас уже зашкалило. Но что делать…

«Раз в год, в ночь с тридцать первого декабря на первое января, мы с моим филином делаем так, чтобы у каждого человека в городе забылось самое плохое, что случилось за год, а запомнилось что-нибудь хорошее. Правда, мы не можем целиком воспоминание убрать, только самую неприятную часть из него, но и этого хватает, чтобы стало полегче. А в голову каждому вставляем хороший кусочек из наших воспоминаний».

Если уж вы, дорогой автор, такое вот измыслили, то будьте добры, проиллюстрируйте эпизодом, желательно драйвовым. Как дама-оккульттрегер забирается человеку в голову? Как она стирает память? Как она замедляет время, ибо побывать надо в каждой башке города?

Если бы хоть одна попытка была! Эх…

Тайна финальной схватки

Очень странно видеть у автора, замахнувшегося на 400 страниц прозы, назвавшего буквопродукт «романом», такую детскую болезнь, как сюжетобоязнь. То есть как? Сюжеты-то всё-таки есть, как без них? Героиня сталкивается и со зловещим экстрасенсом, и с хипстерами — чёрными риелторами, и с серийным убийцей, и с малиновой «девяткой», несущей смерть. И даже ребёнка у неё отбирают. Коллизии-то есть.

Но, блин, все их автор тут же спешит разрулить побыстрее, ко всеобщему удовольствию. Любым способом. Даже самым противоестественным. Например, зловещую «девятку» разбивают жильцы окрестных домов, хипстеров разгоняет один мужик, про которого мы знали, что разгонит. А гомункула забирает милиция, служба опеки, вся бюрократия, — а возвращает какая-то забитая Юлия. Откуда взялась — неведомо.

Апофеоз, конечно, это схватка с главным злодеем буквопродукта. Злодея зовут Егор. Но он на самом деле женщина, которая тоже была оккульттрегером, но убила своего гомункула и стала мужиком. И вот теперь эта коварная сущность угрожает героине. Вот враг уже рядом! Вот-вот начнётся схватка. Читатель, в кои-то веки взволновавшись, перелистывает страницу, а там его ждёт глава 18:

«…………………………………………………….».

Я только что дословно процитировал вам 18-ю главу. Роковую схватку.

Нет, я всё понимаю. Но нужен особый цинизм, чтобы так цинично избегать финальной схватки, которая, в общем-то, и есть самый «жир» текста, ради которой, собственно, и покупается книга, и ломаются глаза среди букв.

Конечно, можно сказать, что Алексей — художник, так видит. Но избегание описания заключительных побоищ — это клиника. Так даже не всякие графоманы решатся сделать.

Страсти и принципы

Собственно, описания страстей лауреат тоже избегает. Что бы ни происходило с героиней — она не волнуется. У неё забирают ребёнка — а, пусть забирают.

«То, что происходило дальше, было скучно…».

Скучно, понимаете? Это, в общем-то, самый жир повествования, месторождение страстей, бурить которое трудяга не-лауреат бросился бы с упоением. Но Сальников