Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

На самом деле, как мы практически немедленно догадываемся, это — дети доктора Гарина. Которых он зачал, когда во втором романе в плену у мохнатых человекоподобных выреза́л деревянные айфоны для бредового ритуала. Тогда он соблазнил мохнатую самку и смог сбежать. И вот родились дети — лихие наездники, альбиносы-изгнанники.

Вторая линия, честно признаюсь, скучнейшая, скуловыворачивающая. Мохнатые дети попадают к людям, но никакого конфликта Сорокин выстроить не может (и никогда такого не делал, фишка такая). Поэтому развлекает читателя карлица Лена, виртуоз мата. Хотел процитировать, но не стану.

К финалу второй части линии детей и доктора пересекаются. Но… Но никто никого не узнаёт. Трогательной сцены («Тятя! Тятя!») не происходит. Эмоциональный катарсис также проходит мимо. За этим — не к Сорокину. Он никогда такого не делал. Зачем начинать?

Впрочем, есть и недочёты, которых за Владимиром Георгиевичем раньше не водилось. Вот, например, в вагоне-ресторане девочка Аля и инвалид решают почитать книгу на русском языке.

«— Хао! Любезная! — зычно окликнул дед официантку. — Нам во-он ту книжку почитать.

— Два юаня, — отозвалась официантка…».

ОК. Два юаня. Но проходит 14 страниц крупным шрифтом. Чтение прерывается, старик тянется расплачиваться, протягивает два юаня.

«Хватит и одного», — заявляет официантка.

«Налетай, подешевело», стоило бы назвать такой «приём». Внезапная уценка ничем не объясняется. Официантка подобрела? Внезапное укрепление курса юаня грянуло? Об этом ничего. Значит, делаем вывод, маэстро Сорокин писал свой труд впопыхах и не факт, что снизошёл до перечитывания.

Образ безногого, с уродливой опухолью доктора Гарина — думается, автопортрет. Ведь и сам Сорокин уже не молод, 68 лет. Образ — так себе, особого трепета душевного не вызывает. Впрочем, глубокое прописывание характеров, эмпатия — это всё не про Сорокина. Он никогда не грешил и этим.

«Герои Сорокина не живут — а потому и смерть их не воспринимается как трагедия», — ещё во времена оны заметил будущий иноагент Б.

Изучая две первые части романа, я вдруг понял странную вещь. Не делаю секрета, делюсь. Вот она: Владимир Сорокин — это

Плохой детский писатель

Ведь, если задуматься, это так. Сорокин пишет о том, что не просто интересует ребёнка школьного возраста, а интересует очень остро. Это — шутки про говно, раскрытие темы секса. Всё это пубертатным прыщавцам весьма близко, и для Сорокина они — благодарные читатели.

В отличие от подавляющего большинства пишущих тётенек, застолбивших нишу детлита, Сорокин не фальшивит ни в одной ноте, не назидает, не изображает детей, которые, образно выражаясь, не какают. И эта откровенность — подкупает. А нашему детлиту совершенно нечем это крыть. Если у ребёнка будет выбор между чтением Сорокина и высокоморальным детлитом, ребёнок, конечно, потянется к Сорокину.

Естественно, детским автором Владимира Георгиевича не признают никогда. Но он мог бы быть не хуже Эдуарда Успенского. Мог бы написать нового «Винни Пуха» или «Алису в Стране чудес». Как и положено детскому писателю, Сорокин любит игры со словами. Он строит причудливые декорации. Но — из говна. А такой бы талант — да в мирных целях.

Но уже не позволят. С таким бэкграундом в детлит не пройдёшь. Да и время упущено. А ранние пубертатные прописи есть даже у Пушкина. Но лишь Сорокину удалось сортиротворчество продать. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны — озолотился, с другой — в поисках новой ипостаси себя Сорокин произвёл много невпечатляющих текстов, которые не сравнить с ранними, огненными, ужасающими.

Впрочем, в «Наследии» есть ещё и

Третья часть

С точки зрения любителей треша и дерьма — это полный провал. Никто не гадит на стол, никого не расчленяют, никакого «напихо червие». Просто люди с хорошими лицами чаёвничают на даче. Один из них — явно сам Сорокин. Ещё один, по имени Ролан, — догадайтесь кто? Подсказка: вспомните старые детские фильмы. Впрочем, автор и сам даёт наводку:

«Я помню текст Ролана о Пастернаке, что его поздние стихи отдают старческим простатитом…».

Думаю, что все всё поняли. Тем более эта потная персона нами уже была упомянута.

И вместе с тем для самого автора именно эта часть, весь этот трёп за чаепитием — абсолютно важен. Благодаря ему роман и называется «Наследие». Потому что здесь Сорокин, который, напомню, уже очень немолод, определяет себе место в мировой литературе. Этакий экзеги монументум перед нами, чего уж там.

Литература будущего, по Сорокину, стала воплощаться в особом живом молоке, из которого можно сплетать (не спрашивайте) разные фигурки. Поэтому она и называется milklit — молочная литература.

«Эра milklit уникальна тем, что подняла и воздвигла совсем забытые имена, а многих бумажных гениев утопила! Например, Пригов гениально стоит в молоке! Улитин! Norman Mailer! Wyndham Lewis! А Набоков — плохо! Беккет — плохо! А Кафка — так себе!»

Про Улитина я упоминал в давнем обзоре на книгу писательницы Долгопят. Это — тот самый старичок, оставивший по себе уйму невразумительных записей. Быков* (и. а) назвал его «русским Джеймсом Джойсом». И понеслось. В общем, то ли это был гешефт, то ли ещё что, но образованцев поимели, а они и рады остались.

Хорошо «стоят в молоке» и «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса (как читавший, скажу, что абсолютно нечитаемая книга), и «Радуга тяготения» Томаса Пинчона. И Хармс!

«Хармс дискретен… (…) Он гений малой прозы. И стихов, стихов, конечно».

Собственно, тут можно согласиться. Хармс — тоже был «плохим» детским писателем. Ведь все его «Случаи» — это не для взрослых. В них нет смыслового секрета. Они просты, как мычание. Хармсом, как и Сорокиным, не перегрузишь мозговые извилины.

Заканчивается роман тем, что из истории доктора Гарина, Али и мохнатых близнецов лепят молочные фигуры, затем Ролан усыпляет всех, похищает молочную фигурку доктора, летит на самолётике в дальние болота и там воздвигает доктору величественный монумент.

В общем-то, финал этого наверняка последнего романа Сорокина — это послание Быкову* (иноагент) о том, как правильно его, Сорокина, впоследствии возвеличить. ТЗ. Инструкция фактически.

Ну а нам-то оно всё зачем?

2023

P. S. Перед нами, собственно, тот самый случай, когда критик оказался очень и очень добр к разбираемому автору. Ну конечно, насилие над юной девочкой сначала со стороны казаков, затем аристократов — это и есть педофилия в самой прозрачной своей ипостаси. А ваш покорный этого признавать никак не хотел. Потому что доносы — это омерзительно. Может, это неправильно, но я лучше найду извиняющее обстоятельство и поверю ему. Ну такой человек, что делать.

А вот одна известная писательница разглядела ровно то, что Сорокин