Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Но потом я подумал ещё раз и понял, что награды Шемякину, пожалуй, не видать. Он же не писатель — правильно? Зачем ему литературная награда? Да и сам он — человек не бедный, не обидится, если цацкой обнесут. Ему-то ни долги раздавать, ни квартиру покупать не надо.

Да и потом, смотрите, куда же девать носителей дискурса? Вон у Варламова какой романище, со смыслами! (Мы эти «смыслы» разбирали в одном из предыдущих выпусков.) Или Прилепину второй год без награды ходить? Ой-вей! А как же переносчиков либеральной повестки обойти? Тоже ведь не дело. Или Тарковский, которого, не читая, вознесли на хоругвь на сомнительной конференции «Большой стиль»?

И, наконец, в этом году в шорт-листе появились красивые молодые женщины. Раньше их не было. Нет, женщины были, конечно, что-то получали. Но их, при всём желании, «тёлками» было не назвать. А некоторым нынешним шорт-листершам такое определение вполне подходит. Следует закономерный вывод: раз уж позвали «the тёлок», то им и дать что-нибудь должны.

Так что Шемякину, боюсь, ничего не светит. Пьедестал (как и эта рецензия) не резиновый.

Но есть ещё одна, самая главная причина, по которой художнику Шемякину не стоит рассчитывать на литературную премию. Вот она:

Книга-то хорошая!

Я знаю, зайцы мои, что это прозвучит дико, но книга Шемякина мне понравилась. Пусть она и вошла в fucking шорт-лист «Большой книги». Пусть даже её издала Шубина. Из любого исключения, поросятки, бывает правило. Ну и наоборот. И если есть за что, то Лев Валерьевич буквопродукт похвалит, хоть чёрт лысый его издай. Потому что объективность превыше всего. И если в тексте есть качество — зачем ставить его под сомнение?

Так что, повторюсь, такое вот небывалое у нас случилось событие: Лев Валерьевич хвалит шубинский буквопродукт, к тому же премиальный. Пусть будет так.

Книга сильна настолько, что, по-хорошему, ровно все 13 оставшихся писателей из шорт-листа должны приложить ладошки к щекам, произнести «ку», почтительно присесть перед маэстро Шемякиным. А затем сделать харакири от великого стыда. Бояться не стоит: руки кривые, так что выживут литераторы. Просто по природе своей.

Ни разу не профессионал в плетении слов и создании текстов и вообще художник, Михаил Шемякин всю эту п…братию («п» = «пишущую») обошёл, притом — ай-ай! — в том рукомесле, которым эти писатели якобы виртуозно владеют.

И вот именно поэтому никакой премии ему не светит. Иначе свои же, взлелеянные, заропщут. «Мы писали, мы писали, — заболбочут шорт-листеры. — Наши пальчики устали! А это вообще кто? Мы-то кривили душами, до полного вывиха, выискивали бредовые смыслы, инкорпорировали повестку и вообще старались!» Да и the тёлки обидятся, что их продинамили.

Но давайте поймём, почему перед нами — реально хорошая книга? Как говорил Игорь Николаев, «первая причина — это»

Легкоусвояемость текста

Шемякин — не писатель и ни в коем случае не тщится таковым предстать. Пишет он исключительно простым языком, не заморачиваясь на красивости. Его разум не инфицирован теоретическими премудростями Литинститута и всяческих «школ креативного письма». Поэтому и письмо его — простое, как то мычание.

Но вместе с тем маэстро Шемякин, как человек искусства, в ладах с гармонией, золотым сечением. И какие-то повествовательные вещи он прозревает, не владея теоретическим базисом. Понимаете? Дать ему премию — значит обесценить ту якобы теорию, те якобы «смыслы», которыми пичкают доверчивых писателей-неофитов на курсах и в мастерских. И у кого-то возникнет вопрос: а чему нас учат лауреаты? Не пора ли бить по физиономиям канделябрами?

Мемуары Шемякина состоят из микрорассказиков, каждый из которых — отдельная история, построенная, в общем-то, по классике: экспозиция, развитие, финал (часто неожиданный).

Очевидно и то, что истории эти неоднократно обкатаны на застольях. И это тоже хорошо, потому что пьяная байка — серьёзный и ответственный жанр. Байка должна быть яркой, хлёсткой, завораживающей, притом на минимальном объёме звучания. В нужный момент надо включить импровизацию или добавить перца. Уверен, что далеко не все лауреаты и подлауреатики владеют этим искусством. Если они начнут булькотеть за столом в стиле своей писанины — их просто побьют, даже в самой толерантной компании.

Конечно, в прозаическом нарративе Шемякина есть огрехи. Например, можно встретить что-то вроде:

«Для кабардинского мальчика верхом на коне — вещь привычная».

Ну просто не совсем грамотное предложение. В разговоре, кстати, звучит нормально. Но вопросы тут больше не к автору, а к редактору.

Встречаются и странные выражения. Например, как здесь:

«В кладовой памяти моего носа хранятся священные для меня запахи залов Эрмитажа, где я несколько лет работал такелажником».

И на следующей странице:

«В кладовых памяти моего носа есть комната скверных запахов, тошнотворных, мерзких, пакостных, терзающих не столько стенки моих ноздрей, сколько мою душу и сердце».

Мыслящий нос с кладовой — любопытный, конечно, образ. Но так себе, если честно. Чувствуется, что на старте текста маэстро пытался как-то там тянуться до «уровня» литераторов. А потом в какой-то момент махнул рукой и стал писать, как говорит. И правильно сделал, конечно же!

А больше придраться и не к чему. Да и перечисленное — мелочи.

Но главное, зайцы, вот что. Книги-то, по-хорошему, делятся ровно на два вида, не зафиксированных литературоведением. Первый, самый многочисленный, — это книги, от которых хочется спрятаться в гаджет. Неважно во что — в соцсети, в Ватсап, в игры. И это без всякого труда удаётся. И вторая категория, микроскопическая, — это книги, с которыми о гаджетах забываешь. Настолько вот книга интересней и важнее. Мемуары Шемякина — как раз таковы.

А из каких таких глубин берётся этот вот интерес? Глубин, замечу, по преимуществу практически всем нашим перехваленным мэтрам не доступных. Во-первых, это

Правда характеров

Самый главный образ начала книги — отец, человек совершенно дикой судьбы, пошедший в возрасте девяти (!) лет в Красную армию, ставший командиром, герой Великой Отечественной, комендант немецкого городка в советской зоне оккупации, впавший в опалу вместе с маршалом Жуковым. Кстати, именем Михаила Шемякина-старшего названа улица в Краснодаре.

Так вот, отца Шемякин рисует не героическим героем. Бесшабашным джигитом в сложных отношениях с алкоголем предстаёт отец рассказчика. Как напьётся — норовит убить жену, гоняется за ней с шашкой. Этот колоритнейший типаж отплясывает в кальсонах на столе во время немецкого застолья, варварски глушит гранатами рыбу в гэдээровских водоёмах. И в то же время — он справедлив и человечен. Не позволяет обижать немцев, не принимает от них подарки, а сдаёт в музей. Сложный, но по-своему очаровательный