Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

— просекко тут разливалось из кег, ровно как пиво в барах. За евро или два можно взять стаканчик, потом другой, третий, пятый, подставить лицо солнцу — и вот ты уже напоросечился и готов к неясному еще, непонятному Биеннале».

Но на этом путевые впечатления «напоросечившегося» лиргероя не заканчиваются. Есть ещё и про кулинарию примечательное:

«Мы ели „ньокки четыре сыра“, это чудеснейшее блюдо, которое русский человек отнесет без стеснения к разряду „жорево“, а плохо приготовленное и к разряду „хрючево“, вот мы ели жорево, пили как не в себя, и я думал, что хрен мы дотащимся на велосипедах обратно, а Мила вскочила и пошла купаться, хотя я и ворчал про заворот кишок после жорева и про пьянство и купание, которые в сочетании добром не кончаются…».

И вишенкой на «жореве» такой вот дискуссионный пассаж, который Штапич озвучивает в пылу ссоры с благоверной:

«— То есть в Венецию со мной можно, а в Кряжево нет? Да тут даже вода пахнет так же, только тут каким-то тысячелетним навозом, а в Кряжеве — свежим».

Что называется, уел. Механизм любви героев, как, впрочем, и в жизни бывает, не совсем ясен. Сам Штапич, допустим, брутален и изнывающ. А вот девушка явно принадлежит к «неправильной» компашке. Дело в том, что её друзья —

Самые бесполезные на свете хипстеры

Вот как описывает эту компашку автор:

«Ни в ком из них не было задора, огня и ярости, страсти и злости, нормальной тяги к саморазрушению и битве — мифа о себе никто не нес. Никто в детстве не выигрывал соревнования хоть по чему-нибудь; в их компании даже не было хотя бы подобия заводилы, бесшабашного и громкого, неугомонного и сильного; все были одинаково унылы и могли часами тупить в кроны деревьев, поместив жопы в гамаки, телами слившись ритмически с жизнью огурцов».

Или вот:

«Это были типичные бестолковые москвичи, то есть самые опасные люди страны, взрослые только по паспорту, инфантильные внутри…».

Знаете, не могу с этим не согласиться. Уж я-то сколько таких типчиков встречал. И не только в Москве — их и в регионах хватает.

А теперь давайте хором удивимся. Чему? А тому, что перед нами — собственно, боллитра. Но! Но образ хипстера с «выгораниями» и психотравмами вовсе не идеализируется. Напротив, хипстер показан близко к оригиналу, без идеализации.

«Стоило прислушаться к их словарю: „ретрит“, „ресурс“, „йога“, „медитация“, „вайб“ — этакая погань сразу обнаруживает отсутствие жизнеспособности, оторванность от происходящего вокруг».

Да и вообще, акценты в буквопродукте выставляются такие, что всю Редакцию Елены Шубиной от них коллективно скрючило бы.

«Кряжево ровно такое же, как мой поселок, и таких, мрачных на первый взгляд, поселков, в средней полосе и на Севере, на Урале и в Сибири, полно, и мы все знаем одно и то же, уклад жизни наш един и понять мы друг друга сможем, и эти поселки — истинная Россия, ее крайность, ее уязвимость: по поселкам бьет любая неурядица — половодье, дефолт, лесной пожар, наркомания, все бичи оставляют глубокие следы; большие города переживают неприятности проще, а поселкам приходится доказывать свою стойкость, крепость свою».

Герой не «левиафанит», не осознаёт обречённость, не особо даже бухает, а помогает, представьте, стать посёлку лучше. Удивительно, правда?

Давайте поймём ещё одну удивительную вещь. В буквопродукте есть

Связная история

Вот такая — из пункта «Начало» в пункт «Конец». В двух словах (ибо места у нас катастрофически мало) давайте изложим. Уставший от безденежья и сочинения кретинских закадров к видеороликам, Штапич решает взяться за ум. Напрягает связи и, как следствие, сначала оказывается пресс-секретарём опального губернатора одного сибирского региона, а затем «пярщиком» на комбинате туалетной бумаги. Население комбинат не жалует, и Штапичу надо сделать так, чтобы люди комбинат — полюбили.

И перед нами оказывается забористый — не коктейль даже, а скорее ёрш — смесь двух жанров, производственного и плутовского романов. Штапич, чтобы достичь цели, тараканит с бандитами, бухает с ветеранами пограничниками, очень смешно охотится на выхухоль.

Это всё даже прекрасно. Но смущает, зайцы мои, человека, читавшего классику, вот что. Нарратив несёт Штапича с места в карьер. Работу он себе находит не меньше чем в Сандунах, но через администрацию президента:

«…и мышан, то бишь высокооплачиваемый носитель папок под мышкой из кабинета на совещание, с круглого стола в торгово-промышленную палату и обратно, трудившийся в администрации самого бессрочного из демократически избранных (этот разговаривал только о сексе и все время норовил показать обнаженных восточных девушек, которые присылали ему фото своих прелестей; ему постоянно напоминали, что показывать обнаженных дев в бане — дело не совсем верное, но, придя в следующий раз, он опять тянулся к телефону). Меня в эту компанию привел торговец бивнем, Семён, знакомый мне уже лет пять как».

И вот становится Штапич секретным пресс-секретарём опального губернатора. Того замалчивают, гнобят, а надо попасть в эфиры. И вот куратор герою говорит:

«— Штапич. Нам надо прощупать Администрацию Самого. Присматривают ли они за нашим делом или нет?

(…)

— А как это… понять?

— А я знаю? Давай, ты же специалист».

Ничего вам, золотые мои, не напоминает? Кого-то, кто и с Пушкиным на дружеской ноге? «Ну, что? — говорю ему. — Брат Пушкин?» — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то все… Большой оригинал».

Узнали, да? Гоголь, «Ревизор». И вот, казалось бы, Штапич наследует традицию. И да, и нет. Нет — потому что рассказчиком о Хлестакове был всё же Гоголь. Здесь же рассказчик — Хлестаков, который и АП на уши поднимает, и власть в районе меняет, и на бандюков с открытым забралом идёт.

Есть и ещё один прямо-таки провиденциальный момент. Помните, у Николая Васильевича описание Хлестакова? «…Молодой человек 23–24 лет, одетый по моде: чёрный фрак, узенькие белые брючки, шикарный бант украшает его шею, цилиндр и тросточка в руках».

И вот вам для сравнения внешность Штапича из текста:

«…И, значит, зауженные штаны и пиджак, и непременно, обязательно — шляпа, лучше серая. (…) А глупая шляпа на голове, согласно философии Милы, означала снятие вопросов ко мне со стороны мира, то есть любого стороннего наблюдателя».

Это совпадение взялось, конечно, не от эрудиции. Просто совпали архетипы. Так бывает.

В тексте есть разудалое ощущение весёлой брехни, когда рассказчика откровенно несёт в даль неведомую. Это, в общем-то, прекрасно и не порицаемо. Плохо то, что рассказчик до высей и апофеоза не долетает, оглядывается, как тот Орфей, внезапно фатально робеет и сливает блистательную ахинею в пустоту.

Резюмируя,