Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

«В основном там были женщины китайской наружности, но и несколько славянских парней, если я правильно разглядел. (…) двоих японский офицер пристрелил на месте за медлительность, они остались валяться в луже, в грязи. Одна пленная была одета не как остальные, в прорезиненный плащ с капюшоном. Лица не видел. Мне показалось, я видел выбившуюся светлую прядь».

Казалось бы — беги, хватай, останавливай беглецов! Но нет, офицер пялится (не забываем) в бинокль. На баб с прядями. Те, кстати, не торопятся, судя по расстрелу за медлительность. Но где же те удальцы, скрытно проникшие на территорию? Но дальше эпичнее:

«Я в этого самурая из ТТ стрельнул, но тот как будто прям мечом заслонился, короче, меч-то я выстрелом выбил, но сам он в грузовик прыгнул и женщину уволок… Ну, в общем, двум грузовикам удалось покинуть территорию лагеря. Я лично открыл по ним огонь с вышки из пулемета, но закончилась лента».

Да, друзья, отбивание пуль мечом, открывание огня из пулемёта, уволакивание женщин. Но там и дальше много удивительного: и харакири на рабочем месте, и трупы с «дыркой от контрольного выстрела» строго «над переносицей», и погоня за беглым подопытным, который успешно улепётывает на четвереньках. Я рыдал, золотые мои. Я не мог себе представить, что такие прописи на уровне третьего (хотя, впрочем, второго) класса коррекционной школы могут принадлежать лучшему фантасту Европы.

Вы скажете: «Но авторка же — девочка! Вот привязался! Ей и не надо про драки писать. Она, может, про любовь хорошо пишет?» Ну что вам сказать? Да, герой — супермен-циркач Кронин хранит на груди часы с портретом пропавшей жены. Он пронёс их через ГУЛАГ (не спрашивайте как). Но сама любовь — ну не чувствуется. Ну никак. К тому же своей великой любви Кронин изменяет с поселковой путаной. Но это типа как не считается:

«Совокупление со шлюхой не оскверняет светлую память Елены.

И они заходят к ней, и она понимает, чего он хочет. Она раздевается и опускается на четвереньки на цветастой циновке. И он берет ее сзади, она двигается быстро и грубо, и ему нравится, что в комнате пахнет лесными травами. И что она поскуливает, как зверь».

Избавлю от прочих сексоописаний. Скажу, что 90 % происходит в той же позе, на четвереньках.

Закругляясь, отмечу

Скудость приёмов

700+ страниц «Лисьих бродов» — очень не изобретательны в плане техники повествования. Приёмы, уместные в коротком рассказе, непригодны для эпической саги. Все эти повествования от второго лица с вышибанием слезы, монотонные ритмические покрякивания в духе рекламы почившего банка «Империал» — они тут не работают.

Роман явно писался второпях, для денег. Плохо перечитывался. Характеры героев не проработаны — все персонажи, в общем-то, одинаковы, мелки, корыстны, мечтают о побеге в Австралию. То, что происходит между ними, — категорически неинтересно. Это какие-то мельтешения, засады, подсиживания, адюльтеры, драки нуля с нулём.

Мистические спецэффекты нудны, к тому же повторяются. Ну один раз ладно. Но второй раз пугать тем же — это, извините, как повторно есть мёд. Когда покойный урка Флинт приходит к Кронину в первый раз — этого ещё можно испугаться. Но когда он заявляется в двадцать пятый, это явление никаких эмоций, кроме тяжёлой скуки, уже не вызывает.

Язык убог. Сравнения повторяются. Ближе к концу начинает «тяжело ползти саранча». На 460-й странице появляется пробирка «с темной, как чифирь, жидкостью». Три страницы спустя «из раны в груди скупо сочится густая и темная, как чифирь, кровь». На той же странице видим, как «Две половины его гниющего тела беспомощно копошатся на полу рядом с телом».

Если на старте ещё появлялись бухие гуси и протокольные баталии, то уже с сотой страницы начинается архинудятина и мельтешение. Это говорит нам о том, что авторку поджимали сроки. Но она трудолюбиво высидела ещё 600 (!) страниц. Кроме шуток, прочитать их — титанический труд. Но написать! С Анны Старобинец можно лепить монумент усидчивости.

Вполне очевидно и то, что изначально «Лисьи броды» подразумевались как телесериал. Возможно, когда-то давно, когда клюква на экране ещё ценилась, был подготовлен поэпизодник. Писание поэпизодника — самая мучительная составляющая сценарного труда. То есть надо продумать все сцены, все повороты сюжета, конфликты заранее, в деталях. Герои ещё не живут своей жизнью, но за них всё решено. После утверждения продюсером шаг влево, шаг вправо — считается побегом. Это, в общем-то, ответ на вопрос — почему российские сериалы в основном дрянь. И объясняет, почему в книге Старобинец нет характеров.

Поэпизодник, судя по всему, был отвергнут. Ибо итоговая чушь оказалась слишком too much даже для российского телевидения.

Но для книгоиздания — сошло.

2023

Ш

Старый панк, или Хулиганские мемуары Михаила Шемякина

(Михаил Шемякин. Моя жизнь: до изгнания / под ред. Елены Шубиной. М.: АСТ, 2023)

Что ж, зайцы мои, можно себя/нас поздравить. Мы, наконец, заканчиваем рассмотрение буквопродуктов, представленных в шорт-листе премии «Большая книга». Тексты нам попадались разные — встречались совсем не читабельные, хотя, впрочем, некоторые претенденты предпринимали некоторые флуктуативные позихания в сторону читабельности. Были в этом сезоне «Большой книги» тексты маленькие, даже крошечные. Например, «Флегонт, Флеруса и другие» Василия Аксёнова или памятный многим роман в рассказах Захара Прилепина про собачек.

Но в финале нас ждёт

Глыбища во всех смыслах

Это мемуары Михаила Шемякина — известного «художника, скульптора, графика, историка и аналитика искусства, педагога, постановщика балетных и драматических спектаклей и театрализованных действий» (цитата из аннотации). Автор — глыбища. Спорить тут не о чем. Скульптурную группу «Дети — жертвы пороков взрослых» в Москве, на Болотной площади, видели все. Или памятник Петру I в Санкт-Петербурге.

Произведённый Шемякиным текст — тоже глыбища. Семьсот с лишним страниц. Правда, с картинками, но и это обстоятельство не устраняет колоссальности произведённого. Совершенно точно можно говорить, что Шемякин породил самую большую книгу. По объёму она превышает буквопродукты таких тяжеловесов, как Илишкина, Варламов, Шульпяков. Лев Валерьевич, не особо торопясь, осиливал её примерно две недели.

Итак, книга не просто большая, а очень большая. Хотя автор и не писатель. Но это, как мы увидим далее, только к лучшему.

Признаюсь, что, приступая к чтению, я думал, что передо мной — безусловный фаворит. Ну а как иначе? Шемякин — человек заслуженный — раз. Жюри «Большой книги» любит и награждает — не знаю, как мемуары, но всякий нон-фикшен в виде