Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Эпатирующая манерность такая, в чём-то дендизм. Ну и конечно, поза, как уж без этого. Но, сдаётся мне, сердечки читательниц начинают взволнованно стрекотать под рёбрами. Но подождите трепетать, сердечки! Вас ещё ждёт главный удар. Собственно, вот он:

«Можно было бы ждать удара по яйцам во время визита к венерологу, наркологу, психиатру — тем врачам, которые, скорее всего, и должны были меня приговорить. Во всяком случае, я настойчиво пытался себя укокошить именно по этим фронтам, а никак не через кожу. Но ирония такова — именно у дерматолога я понял то, чего не понимал до того момента и что произнес сам себе как диагноз:

— Видимо, я влюбился».

Простим автору некое косноязычие, «яйцеудароожидание» и «себяукокошивание по фронтам». Давайте поймём, что он, в принципе, достаточно ловко и при помощи минимума слов дал характеристику героя. И мало того — ещё и читательниц разжалобил, которые, как все девочки, любят «плохих парней», а тут этот bad guy ещё и живописно страдает.

И достаточно виртуозно это делает, чувствуется опыт. Возникает впечатление, что бывалый альфонс напоказ терзается, знаток женской психологии. Мы ничего не утверждаем, конечно. Просто впечатление.

А повествование тем временем переползает в такую область буквотворчества, как

Любовная лирика

Собственно, о любви Штапич пишет по (я назвал бы это так) сальниковской технологии. Хотя прошлогодний уральский бронзоносец суров и слов любви почти не знает, но пользуется методом, когда в одно безразмерное предложение с запутанным синтаксисом впихивается всё, что ни попадя.

«Ни идеальный рот Милы, ни слегка выдающаяся нижняя губа, ни ее глаза (то голубые, то зеленые), ни копна дредов, связанных в пучок на макушке, ни ее неповторимая звериная грация (красивее двигаются только крупные кошачьи), ни маленькие мягкие ладони, ни теплый бархат кожи, ни манера носить мешковатую одежду, скрывающую страстное сильное тело, ни ее готовность к любым приключениям, — ничто, ничто из сотни черточек, качеств, родинок, запахов, вкусов, морщинок, впадинок и текстур, в которые я влюбился, не могло запустить уродливое разрушение рук».

Сорри, друзья, за безразмерную цитату. Но это просто чтобы вы знали, как этот страдающерукий мачо пишет о любви. Можно было бы привести ещё сколько-нибудь показательных примеров, но рецензия у нас — не резиновая, не такая, как лирические предложения Штапича, потому и воздержимся.

Хотя нет, один пример ещё всё же приведу. Контекст такой, что лиргерой, которого тоже зовут Штапичем, может претерпеть за свою любовь что угодно. И вот, собственно, глядите, что получилось:

«Проще было бы — раз, и пузом на пулемет, как и все в нашей стране смерти с культом мертвецов, с культом средоточия любви в предсмертном акте. Я мог бы собраться, выползти из окопа — пожалуйста, покажите мне этот дзот, покажите раскаленное дуло — да на глазах у нее, ради нее — и точка, все на этом, любить на миг, поставить смерть рядышком, в секунде от любви, а не как сейчас, волоча ноги по песку».

Никогда бы не подумал, что такой приземлённый телесный атрибут, как пузо, может стать лирическим. Однако же вот, всякие чудеса бывают, чего уж там. Тем более лирические мозоли мы уже видели.

Эпизод с лирическим пузом у нас происходит уже ближе к концу. Давайте, что ли, обратим на него более пристальное внимание. Тем более что там лирические коннотации обретает не только пузо, но и кое-что.

Суть эпизода такова, что Штапич-лиргерой со своей любимой девушкой (уже женой) Милой отправляется на север, к озеру, на берегу которого стоит монастырь. Стоит летняя белая северная ночь, и любимая настаивает, чтобы романтическая прогулка в ночи происходила непременно «ню».

«Ночью мы идем, нагие — так захотела Мила, идем вдоль заливного луга, по берегу реки».

Штапич размышляет про лирическое пузо, мысленно восклицает: «Гребаное нытье, уйди куда-нибудь…». Это, кстати, правильно, потому что в «Плейлисте…» безобразного нытья и показного самокопания было с горкой, через край.

Но, видимо, Штапич и сам это понимает. И решает попуститься — искупаться в озере. И вот тут-то и происходит

Конфузная коллизия

Плывёт такой Штапич, вспоминает, как в детстве чуть не утонул на глазах у младших братьев. И тут:

«Навстречу идет лодка — один монах сидит на двух веслах, уверенно, без размаха, сноровисто, гребет спиной ко мне. Надо дать в сторону, чтобы монах не увидел моей бледной задницы. Да и задницу надо опустить, чтоб не была видна, а то эта подлая часть как будто всплывает».

Но увы-увы, конспирация прискорбно проваливается, «подлая часть» всё равно всплывает. И монах всё замечает:

«Монах, подняв весла, смотрит на меня и на сверкающую, должно быть, как луна, всплывшую жопу».

Но кончается хеппи-эндом. Монах подбирает горе-пловца, игнорируя голожопость последнего. Штапич тут же начинает беседовать с ним о смысле жизни. Понятно, что на Достоевского замахнулся, но я почему-то смеялся.

В то же время должен сказать, что в лирическом плане Штапич по сравнению с предыдущим буквопродуктом возрос. В том было много девок и тёлок, читатель в них путался, лиргерой страдал и выносил всем им (а заодно и читателю) мозг, ныл, бухал и нудел. А в «Устойчивом развитии» мы лишний раз убеждаемся в преимуществах моногамности перед полигамностью. Имея жену, Штапич ноет кратно меньше, отчего значительная часть буквопродукта становится читабельной.

Мне кажется, что Штапич-автор видит и знает свои слабые места. Работает, если не над их укреплением, то хотя бы над прикрытием. Например, он понимает, что если в лирических фрагментах будет гнать чисто лирику, то скатится в нытьё и слюни. А как этого избежать? А есть способ! Штапич использует удивительный, но в целом удачный

Финт ушами

Во-первых, любовная лирика присутствует в тексте не повсеместно, а так, где-то на четверть. И это исключительно правильно. А во-вторых, она совмещена с таким жанром, как путевые заметки.

По сюжету Штапич зарабатывает деньги пиарщиком («пярщиком») на комбинате по производству туалетной бумаги в глухом северном посёлке, а любимая остаётся в Москве. И встречаются «голубки» только в путешествиях — в Венецию, на Пиренеи, на Байкал.

И как-то почти органично срастаются лирика с путевыми записками, отчего и буквоместо экономится, и читается не нудно. Это плюс. К тому же для описания банальных, затёртых до полной пошлости достопримечательностей (типа Венеции) Штапич таки находит небанальные краски:

«Венеция гостеприимна, и уже через двадцать минут, не добравшись еще на другой конец острова, мы открыли для себя новое развлечение