Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Глава 18

Горькое прозрение

Погребальный костер за моей спиной догорал, отбрасывая алые отсветы на лица собравшихся на центральной площади Великого Новгорода горожан. Стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как трещат поленья и осыпаются на камни прогорающие угли.

Я не оборачивался, но чувствовал спиной жар — ровный, тяжелый, накатывающий мягкими волнами, как дыхание огромного зверя. Костер был сложен по древнему обычаю: в три яруса, из сухой сосны и можжевельника, политых ароматическими маслами, чтобы запах горящей плоти не достигал ноздрей живых и не оскорблял память мертвых.

Огонь пожирал всех без разбора — и тех, кто желал мне зла, и тех, кто желал мне добра. Очистительное пламя не различает врагов и друзей. В этом смысле погребальный костер был самым честным из всех судей, перед которыми мне доводилось стоять.

По обе стороны от костра, отделяя нас от толпы, выстроились в безупречном траурном карауле имперские гвардейцы — два ряда неподвижных фигур в черных парадных мундирах, с обнаженными клинками, опущенными остриями к земле. Они стояли так неподвижно, что напоминали не людей, а статуи, чья единственная роль состояла в том, чтобы своим присутствием поднять градус пафоса до привычного для толпы уровня.

Лица тысяч безруней казались алыми пятнами, тусклыми огоньками в непроглядной тьме. Безруни и есть искры, которые существуют лишь до тех пор, пока в погребальных кострах один за другим сгорают арии. Как только не станет нас, Твари погасят пламя людского тщеславия за считанные годы.

Ведана стояла рядом? Прижавшись ко мне плечом, и крепко сжимала мою ладонь. Это было нарушением протокола, но я наплевал на протокол и суетящихся вокруг телевизионщиках. Ее пальцы были холодными как лед, несмотря на жар от костра, и едва заметно подрагивали. Она держалась за мою руку не как Императрица всея Руси, а как ребенок, ищущий защиты от чужих и страшных людей.

В костре за нашими спинами сгорела вся ее семья. Все, кого она знала и любила с младенчества, превратились в дым и пепел, медленно возносящийся к равнодушным майским звездам. И единственным близким, оставшимся у нее в целом мире, был я — тот самый человек, который этот костер сложил.

Об этом она не знала и, если все пойдет по плану, не узнает никогда.

— Держись, — почти беззвучно шепнул я, едва шевельнув губами. — Скоро все закончится.

Она не ответила и лишь крепче сжала мою ладонь.

Телевизионщики правили бал на этом шабаше смерти. Масштаб съемок поражал воображение — все было призвано продемонстрировать стране, что Империя не осиротела. Что на месте павшего самодержца уже стоит новая власть — юная, чистая, незапятнанная интригами, осененная трагедией и оттого вдвойне достойная принять эстафету из рук погибших в бою героев.

Смерть Апостольных князей — защитников рода людского была такой же частью государственной пропаганды, как и их жизнь во всем ее аристократическом великолепии. Имперский Совет превратил ее в яркое представление, которое служило красочным обрамлением восхождения на трон новой Императрицы всея Руси и главы Рода Новгородских по совместительству.

Старики из Совета отчетливо понимали, что власть держится не на силе и не на рунах, а на вере. На убеждении миллионов людей в том, что существующий порядок вещей естественен, незыблем и единственно возможен.

Смерть двенадцати глав Апостольных Родов вместе с Императорской семьей была слишком серьезным потрясением для этой веры, и ее нужно было обыграть должным образом. Превратить катастрофу в легенду, хаос — в порядок, а бойню — в подвиг.

Собравшаяся на площади толпа зевак служила всего лишь массовкой в гигантской, поставленной с имперским размахом постановке. Люди пришли сюда не для того, чтобы узнать имя новой Императрицы, — они пришли, чтобы стать частью истории, чтобы потом рассказывать внукам, как стояли на площади в ту самую ночь, когда хоронили старую власть и являли стране новую.

За нашими с Веданой спинами стояли разновозрастные наследники и наследницы Родов, самый младший из которых был старше меня на десять лет. Они старательно поддерживали скорбные выражения на лицах, но в душе большинства из них царило торжество.

Под масками скорби плескалась радость. Наследникам больше не нужно было ждать, прятать честолюбивые планы, скрывать мечты о власти и склонять головы перед стариками, которые цеплялись за свои троны мертвой хваткой и не собирались уступать их добровольно. Старая власть сгорела в костре, и молодая поросль уже тянулась к освободившемуся солнцу, расправляя плечи и пробуя на вкус сладкий, пьянящий воздух могущества.

Юрий Новгородский был прав в нашем последнем разговоре на набережной Волхова. «Наследники не встанут, поверь мне, — сказал он мне тогда. — Они спят и видят, как спихнуть с трона их собственных отцов и матерей. Каждый из них принесет присягу едва отгорят погребальные костры». Он оказался прав во всем — кроме одного. Присягу они принесли не ему, а фактически — мне.

Между костром и наследниками на почетных местах сидели члены Имперского Совета. Тем, кто реально правит Империей, вовсе необязательно быть фронтменами и мелькать на телевизионных экранах. Им не нужно было ничего изображать — ни скорбь, ни торжество. Они видели на своем веку столько похорон, что давно разучились испытывать по этому поводу хоть какие-либо чувства.

Старики приняли и утвердили лишь часть предложенных мной реформ, но я на это и не рассчитывал. К немедленному их воплощению в жизнь не были готовы ни арии, ни безруни.

Когда я сидел перед двенадцатью стариками и излагал им свои планы — изменение правил Игр, многоженство и увеличение численности рунников, ослабление кровной вражды между Родами, постепенное допущение безруней к управлению государством, создание единого командования и сил быстрого реагирования для борьбы с Прорывами вместо разрозненных дружин, — я видел, как стекленеют их выцветшие глаза.

Я предлагал им сломать порядок, который простоял тысячу лет и в незыблемость которого они верили так же твердо, как в существование Единого. Для членов Совета мои слова звучали как кощунство, как бред горячего, наивного юнца, начитавшегося древних летописей и возомнившего себя новым Олегом Мудрым.

Моя истинная цель была иной — олучить власть, и она сама упала в мои руки. Я стал законным мужем несовершеннолетней Императрицы, и совершил невозможное — выжил во время кровавой бойни, потому что вовремя встал на сторону будущих победителей.

В этом и заключался главный урок, который я вынес из Игр Ариев, из месяцев при дворе, из бесед