Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

с Козельским, Волховским и покойным Императором. Власть не берут штурмом. Власть не завоевывают в честном бою, размахивая мечом и закрывая один Прорыв за другим. Власть достается тому, кто оказывается в нужном месте в нужное время — и не брезгует ничем, чтобы там оказаться. Тому, кто умеет ждать, лгать, играть чужие роли и приносить в жертву даже то, что ему дорого. Тому, кто понимает: на самом деле у Игр Ариев нет никаких правил, кроме одного — победитель остается жив, а проигравший отправляется на погребальный костер.

Все как на Играх Ариев. Моя бабка была права: арии-одиночки, выбирающие героический путь, обычно погибают. Не все, конечно — кто-то выживает вопреки всему, и о них слагают легенды.

Если бы я действовал как Тульский, и пытался заполучить власть в сражениях, захватывая одну крепость за другой, то закончил бы свои дни еще на Полигоне в погребальном костре или в жвалах какой-нибудь Твари, которой меня отдали бы на съедение.

Я выбрал другой путь. Кривой, извилистый, постыдный, вымощенный ложью и чужими трупами. Путь, за который обо мне не сложат од и не поставят ни одного памятника, но это был путь живого, а не мертвого. И я ни о чем не жалел.

Двенадцать глав Апостольных Родов, готовивших переворот против Императора. Сам Император, готовивший превентивную бойню против них. И я — между двух жерновов, со своими собственными планами, о которых не догадывался никто. Я предложил Совету решение, которое разом устраняло всех: и заговорщиков, и Императора, и его брата, и старшего наследника. Идеальную инсценировку. Прорыв в Кремле, в котором погибнут все «лишние» фигуры разом, а официальная версия спишет все на Тварей.

Совет колебался долго. Слишком радикально. Слишком кроваво. Слишком опасно. Но в конце концов они согласились — потому что мое решение было единственным, которое позволяло сохранить Империю и при этом не запачкать рук.

Цена их согласия была проста: я должен был стать их марионеткой. Послушной, исполнительной, фотогеничной куклой, которая будет произносить нужные речи, подписывать нужные указы и не лезть в настоящую политику. Я дал слово. Я дал его совершенно искренне, как учил меня старик Волховский — потому что в тот момент, в окружении двенадцати высших рунников, любое другое слово стало бы моим последним.

В интересах государства, конечно же. Все всегда делается в интересах государства. Этой фразой можно оправдать любую подлость, любое предательство, любую гору трупов. Игорь Псковский оправдывал ею уничтожение моей семьи в Изборске. Имперский Совет оправдывал ею убийство двенадцати глав Родов. А я — я оправдывал ею то, что собирался сделать со стариками из Совета, когда придет время.

Я скосил глаза на Ведану — на ее бледный профиль, на дрожащие в свете костра ресницы, на холодную руку, вцепившуюся в мою ладонь, и поймал себя на том, что в этой жестокой партии появилась фигура, которую мне не хотелось бы приносить в жертву ни сейчас, ни потом — никогда.

Старики согласились лишь с реформой призыва на Игры и были совершенно правы — сразу после потрясений радикально ломать сложившуюся систему было нельзя. Но это необязательно делать сразу — мне еще девятнадцати лет не исполнилось, и впереди у меня достаточно времени, чтобы преобразовать страну.

У меня впереди были десятилетия — целая жизнь, чтобы медленно, исподволь, шаг за шагом перекраивать Империю. Десять лет уйдет на то, чтобы укрепить власть и заслужить доверие. Двадцать — на то, чтобы расставить своих людей на всех ключевых постах. Тридцать — на то, чтобы один за другим заменить нынешних членов Совета теми, кто будет обязан мне всем. И к тому времени, когда я достигну возраста этих стариков, Империя станет совсем другой.

Если, конечно, Твари дадут мне эти тридцать лет. Если Прорывы не сожрут нас раньше. Если безумная гонка между числом ариев и числом Тварей, которую мы медленно, но верно проигрывали, не закончится полным поражением до того, как я успею что-либо изменить.

Но об этом я предпочитал не думать. По крайней мере, не сейчас, не у этого костра, не под прицелом этих камер.

Режиссер представления подал мне знак, я отпустил руку Веданы и шагнул к микрофону под слепящие софиты. Я на секунду ослеп — пламя костра, темная толпа, ряды гвардейцев, кресла Совета, бледное лицо Веданы — все это утонуло в раскаленной белизне.

Расправил плечи. Поднял голову, задрав подбородок. Выждал несколько секунд, чтобы площадь замерла в ожидании, и заговорил.

— Дорогие россияне! — произнес я, и мой голос, многократно усиленный, прокатился над площадью и канул в темноту за спинами зрителей. — Братья и сестры по крови и по духу! Три ночи назад случилось то, чего наша земля не видела со времен Олега Мудрого. В самом сердце Империи, за древними стенами Новгородского Кремля, открылся Прорыв. Чудовищный по своей мощи, внезапный и беспощадный. Твари ворвались туда, где их не ждал никто, — в пиршественный зал, где праздновали нашу с Императрицей свадьбу главы Апостольных Родов…

Я говорил медленно и веско, ни на букву не отступая от текста речи, утвержденной Советом, и сам почти верил в то, что говорил.

— Апостольные князья и княгини в ту ночь отдали свои жизни. Они не дрогнули. Не отступили. Не побежали. Они встретили Тварей лицом к лицу, с мечами в руках, как и подобает ариям. Прорыв был закрыт не только ценой этой страшной жертвы, он был закрыт благодаря вмешательству Имперского Совета. Если бы не они — Твари уже пировали бы на улицах столицы Империи, а на смену императорской власти пришли бы смута, страх и безвластие, которые страшнее любой Твари.

Я повернулся вполоборота к полукругу кресел, где сидели двенадцать стариков, и слегка склонил перед ними голову — ровно настолько, насколько позволял мой новый статус. Прожектора выхватили из тьмы лица стариков — и я прочитал их мысли, даже не прибегаю к помощи рун.

Играй, мальчик. Играй хорошо. Кланяйся. Благодари. Мы любим послушных.

«Я играю, — мысленно ответил я, не меняя выражения лица. — И я благодарю, но рано или поздно кукла начнет двигаться сама, и когды вы это заметите, будет слишком поздно».

— Я стою перед вами сегодня не как победитель, — продолжил я, снова обернувшись к толпе. — В эту ночь не было победителей. Я стою перед вами как человек, на чьи плечи легло то, к чему я никогда не стремился и о чем никогда не помышлял, — бремя заботы о юной Императрице и о вверенной ее роду стране. Я не прошу