Тренды. Эволюция моды от Античности до наших дней - Одри Милле

освещением и танцами. В 1938 г. на презентации своей коллекции «Цирк» она выводит на сцену артистов цирка. Современный модный показ, отныне неизбежное средство общения, определяет правила в период между двумя мировыми войнами [454]. Сегодня те же самые правила задают ритм самых грандиозных зрелищ.

Идеология и одежда

Если гардероб всегда отражал законы социальных классов, то первая половина XX столетия отличается возникновением мощной связи между идеологией и одеждой. Действительно, бремя колониализма – понимаемого как расширение власти одного государства над территориями, расположенными за пределами его национальных границ – затрагивает также и гардероб. Реакция коренного населения такова, что оно не знает, сопротивляться ли ему западным условностям или сочетать разные предметы одежды.

Таким же образом экспансия русского коммунизма приводит к созданию новой эстетики: эстетики советского человека. Но московские ориентировки не всегда применяются буквально и не принимаются слово в слово. Нацистская идеология также пытается внедрить уникальную немецкую моду, достойную превосходства рейха. Однако сложности, связанные с карточной системой, реальность повседневной работы, творчество модельеров и желания потребителей плохо приспосабливаются к официальным директивам. В то же самое время над частью Западной Европы веет дух нудизма. Параллельно с тоталитаризмом развивается философия более равноправной, либертарианской, современной и рациональной жизни.

Анализ одежды колониальных систем – в различных вариантах – подчеркивает формы угнетения и сопротивления. Например, в период 1910–1945 гг. японцы пытаются стереть маркеры корейской культурной идентичности, начиная с языка (устного и письменного) и национального костюма – ханбока. Зато на Тайване (1895–1945 гг.) они не вмешиваются в формирование гардероба, так как в нем нет ничего особенного. Иммиграция рабочей силы, городская жизнь и образование порождают у потребителей новые привычки и новые желания, среди которых предпочтение текстиля фабричного производства.

Итак, коренное население перенимает иностранные вещи или текстиль, включая их в собственный гардероб. Появляются новые нормы, также вступающие в противоречие с местными обычаями, например, с обычаем снимать обувь, входя в здание, или бытующей в Индии и в Индонезии традицией в знак уважения покрывать голову [455].

Поддержку ношению западной одежды и ее распространению оказывают, прежде всего, местные жители высокого ранга, новая элита.

Скоро находит широкую поддержку мужской костюм, символ колониальной власти, общественного статуса, образования и занятости.

Тем не менее часто встречается сочетание западной ткани и местного предмета одежды или наоборот.

В Индии это сочетание выглядит как пиджак на западный манер и брюки в местном стиле или саронг[456]. В некоторых районах Африки по особым случаям вожди надевают обильно декорированную униформу, похожую на звериные шкуры. В Западной Африке вожди с гордостью облачаются в традиционные свободные платья, так называемые «бубу», которые носят мусульмане.

Женщины, за исключением элиты, с большей оглядкой перенимают новый стиль одежды. Несмотря на все это, индийские сари постепенно интегрируют последние европейские тенденции в смысле цветов и узоров. Пиджаки от ношеных мужских костюмов сочетаются с местной одеждой, в результате чего в Африке и Афганистане появляется гибридный мужской силуэт. Более того, египтяне выпускают на фабриках ткани, вдохновленные «африканскими» мотивами, которые, в частности, в ходу у женщин. Британцы и нидерландцы, прибывшие в Индию и Индонезию, составляют карты и классифицируют народы, находящиеся под их управлением, исходя из разнообразия их внешнего вида.

В конце XIX и начале XX века во Франции, Англии и Соединенных Штатах Америки одежда призвана оправдать расовые теории. Каталогизация мира происходит посредством анализа этнографических образцов одежды, что усиливает различие между колонизатором и колонизуемым [457]. Адаптация, подделки и навязывание стиля также заметны в коммунистической Европе.

Следствием семидесяти двух лет коммунистического режима в России стало развитие особого стиля в одежде в Восточной Европе.

Схожесть и различия двух этих географических зон объясняются их политической, экономической и социальной спецификой. В самом деле, Москва догматично воплощает свою ортодоксальную политику, в то время как ее сателлиты ссылаются непосредственно на Советскую Россию. Присягнув в 1917 г. коммунизму, страна пережила разные идеологические этапы: ленинизм, новую экономическую политику (НЭП) и сталинизм.

В 1917 г. большевистская революция отвергает влияние моды и пытается отменить одежду в западном стиле. Эклектизм в одежде, превалирующий в повседневной жизни, подвергается атакам, с одной стороны, футуристов, видящих в нем выражение мелкобуржуазной культуры, а с другой стороны, конструктивистов.

Художники-конструктивисты Александр Родченко (1891–1956 гг.) и Владимир Татлин (1885–1953 гг.) рисуют простую, функциональную и гигиеничную одежду. В 1923 г. Варвара Степанова пишет манифест в защиту тела, представленного в виде простых геометрических форм с помощью предметов одежды, вычерченных с помощью линейки и угольника и состоящих из кругов и прямоугольников.

Безликость одерживает победу над личностью, снижая социальную роль одежды до радикальной скудости.

На практике только художницы Любовь Попова (1889–1924 гг.) и Варвара Степанова включаются в текстильное производство.

В 1923 г. они создают производственную одежду или прозодежду. Эта рабочая одежда должна подходить для любых профессий. Расцветки и ткани, изготовленные на государственной фабрике в Москве, могут варьироваться, но фасон остается неизменным. Однако геометрические узоры не столь популярны у потребителей, как цветочные, более декоративные.

После того, как большевики взяли власть, текстильные фабрики и точки розничной торговли национализированы, а их деятельность подчиняется указаниям из центра. Русский модельер Надежда Ламанова (1861–1941 гг.), одевающая как аристократию, так и артистическую элиту, бывшая официально признанным поставщиком императорского двора, в конечном счете выбирает новую политическую и социальную судьбу России. Она лишается своего модного дома, но становится ответственной за различные государственные учреждения, занимающиеся одеждой и модой, продолжая при этом работать для театра и кино [458].

В 1921 г., одержав победу в Гражданской войне, большевики вводят новую экономическую политику (НЭП), способную поддержать их авангардные социальные и культурные программы. С одобрения Ленина НЭП признает частную собственность и дух предпринимательства, отмечая возврат к капиталистической системе и буржуазному образу жизни. Русские капиталисты, нувориши, увлекаются западной модой, вызывающие повышенный интерес.

Художница-авангардистка Александра Экстер (1882–1949 гг.) играет определяющую роль в открытии в 1923 г. московского Ателье мод, созданного текстильным трестом «Москвошвей». Оно должно выполнять две задачи: поставлять прототипы для массового производства и шить одежду на заказ. В реальности Экстер одевает в роскошные и богато декорированные наряды новую экономическую буржуазию. В эти годы публика носит платья до колен с бахромой, типичные для «Безумных годов»[459], одновременно увлекаясь джазом и голливудским кино, также изменяющим отношение к западной городской буржуазной культуре [460].

Приход к власти Сталина и первый пятилетний план, принятый в 1928 г., положили конец НЭПу. В середине 30-х гг. сталинский режим поощряет социальные различия, создавая огромную социальную диспропорцию. В это время рождается социалистический