Таверна на прокачку 4 - Олег Валентинович Ковальчук

Пока я стоял и любовался уведомлением, Глафира, с видом хозяйки, принялась наводить порядок. Собрала скатерти, осмотрела на свет и тяжело вздохнула:

— Все четыре забрызганы.

— Зато людям понравилось, — улыбнулся я, собирая кружки. — Так ели, что только соус и брызгал.

— Так скатертей на каждый день не напасёшься, тут ведь стирать замучаешься!

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — заверил я.

— Конечно, — продолжала сварливо ворчать Глафира. — Только сам-то ты скатерти стирать не будешь, всё на мои плечи ляжет. А иначе как: придут люди, а тут всё в пятнах. Что они подумают? Твою шаурму даже пробовать не станут в такой-то обстановке.

Я лишь улыбнулся. И поэтому я тоже соскучился. Всегда меня по-доброму забавляли очень важные уборщицы или посудомойки, свято верящие, что всё предприятие держится лишь на их хрупких, но выносливых плечах. А если не они, то все тут же развалится. Это безусловно не так, но доля правды в их словах есть. Каждый участник вносит свой вклад, каждого нужно беречь и поддерживать.

— Спасибо тебе большое, Глафира, — сказал я. — Если бы не твоя помощь, мы бы точно не справились.

На лице женщины застыла улыбка, она даже замерла, неверяще глядя на меня:

— Вот, правильно, чужой труд надо ценить, — задрала нос она. — А то как вы без меня?

Я охотно закивал, подтверждая правдивость этих слов.

Ника, которая весь вечер просидела под лавкой в углу, выбралась из укрытия и деловито подбежала ко мне. Она уже больше часа не требовала вкусняшек, и это был тревожный знак. Для неё, разумеется: не забыл ли я про свои обязательства?

Я сунул ей кусочек лаваша, предварительно обмакнув в соус. Ника принюхалась, а затем схватила угощение лапками и утащила обратно под лавку. Через нашу связь я почувствовал удовлетворение: панда считала, что честно заработала это подношение.

Генка, хоть и валился с ног от усталости, отлынивать от уборки не стал. Вымыл тарелки,а потом подмел полы, орудуя веником так ловко, будто делал это не в первый раз.

Поймав мой взгляд, он пояснил:

— Я иногда Егору помогал, — ответил Генка, не поднимая головы. — Это сын дяди Пети. Ну, которого судили сегодня. Вот я и работал вместе с ним иногда, чтобы он скорее освободился и пошёл со мной гулять. У Петра-то уборки всегда полно, а Егорку он не то что гулять, порой и за стол не пускает, пока тот не вычистит всё.

Я промолчал. Выходит, Генка понимал, как живётся Егору. Понимал и помогал по-своему. Также хватал тряпку: они вместе мели и драили, а потом убегали играть.

Для Генки это, может, и не было подвигом, но на парня я посмотрел с иной стороны. Этот увалень с подбитым глазом умеет дружить и не чурается работы, чтобы другу помочь. Не знаю, в чём он не сошёлся с гончаром, но работать парень умеет. Да и сердце у него на правильном месте.

Такие вырастают в хороших людей, если дать им шанс и немного направить.

— Ты сегодня тоже молодец, — сказал я ему. — Вот без твоей помощи я бы точно не справился. А как ты лаваши напёк.

Генка засмущался и покраснел:

— Да чё там, делов-то, — вытерев нос рукавом ответил он, покосившись на мать.

Та тоже глянула на сына и на её лице появилась улыбка. Мол, растёт сынок. Правда тут же воскликнула:

— А чего встал-то, ты лучше мети! Угол вон пропустил. Вот же бестолочь, сколько тебя учить-то?

Генка спохватился и снова замахал веником с удвоенным рвением, но улыбка с его лица не пропала.

Наконец, кое-как навели порядок. Я протирал ножи и рабочие поверхности, когда услышал, как Павел подошёл к Глафире и задумчиво спросил:

— Слушай, а ты какие цветы любишь?

Глафира вмиг расцвела. Улыбка осветила её лицо, и она бросила быстрый взгляд на Николая, который вместе с Анатолием переставлял столы к стене.

— Мне очень нравятся астры, — заговорщическим тоном произнесла она, и глаза её заблестели.

— Ну да, — задумчиво кивнул Павел. — Красивые цветы. Пышные такие. Думаешь, из дерева получится вырезать?

— Из дерева? — Глафира моргнула. — Зачем из дерева?

— Ну, для подарка. Живые-то завянут, а деревянный — навсегда.

— Кому… Подарок? — голос Глафиры дрогнул.

— Да так, одному человеку, — Павел махнул рукой и ушёл, даже не заметив, как улыбка на лице Глафиры стала задумчивой.

Из-за спины донёсся разговор Николая и Анатолия, и я невольно прислушался.

— Да уж, — негромко говорил Анатолий, двигая лавку к стене. — В этой деревне нравы, конечно, не особо героические.

— И не говори, — покивал Николай.

— Друг друга сдавать готовы, едва жареным запахнет, — качнул головой Анатолий. — Места здесь красивые, но с людьми ещё не раз придётся воспитательные меры проводить.

— Ну а где иначе? — пожал плечами Николай. — Ты главное добрее будь. Люди они не плохие, просто к серьёзным проблемам и конфликтам непривычные. Вот и ведут себя как дети нашкодившие.

— Очень уж ты добрый, Коля.

— А как же иначе-то? — улыбнулся он. — Людей беречь надо, а научиться они всегда успеют.

— Смотри, я-то тебе спину всегда прикрою, — продолжал Анатолий. — Но чуть что, эти люди сразу вилы пониже спины и воткнут.

— Не нагнетай, Толя. Не так всё плохо.

— Ага! Один староста чего стоит. Только важничает и интриги плетёт, а чуть до дела, ищет, кто за него все проблемы решит.

— Ну да, до Антония ему далеко, — вздохнул Николай. — Крутой был мужик.

— Сам-то не думаешь в старосты? — заговорщически спросил Анатолий.

— Зачем мне это? Что понадобится, я и так решу. А брать ответственность за безответственных людей — такая морока. Это тебе всю дорогу нравилось с молодняком возиться.

— Вот я и взял на себя обязанность новобранцев учить, — покивал Анатолий. — Вроде мирной жизни захотелось, а всё туда же. Не гвардия баронская, так ополчение.

Они переглянулись и усмехнулись. Два старых друга понимали друг друга без слов.

Глафира тем временем, явно взбудораженная вопросом Павла, не оставляла попыток привлечь внимание Николая.

Она то в один угол зала встанет, то на лавку присядет поближе к Николаю, то скатерти перекладывает, и всё выжидает, бросая на него взгляды, которые сам Николай упорно не