Реставратор 3 - Николай Некрасов

— А ваш знакомый как? Идет на поправку? Что лекари говорят?

Я посмотрел в боковое окно, за которым проплывали редкие фонари, мокрые деревья и тёмные витрины.

— Надеюсь, — произнес я после паузы. — Во всяком случае, ему стало намного лучше.

— Значит, поправится, — уверенно заключил водитель. — Если человеку лучше стало, дальше главное — не мешать. И чтобы рядом были те, кто его за человека считает. А то у нас как бывает? Заболел и всё, сразу списали. Особенно когда родич в такие вот места попадает. У многих в семьях болели, кто головой, кто душой. Только про это меньше говорят. Потому что стыдятся. Вроде как клеймо на семью на всю жизнь. А зря. Всякое с человеком может произойти. Нервный срыв от потери близких, или еще чего. Как по мне, так одержимости надо бояться куда сильнее.

— Это еще почему? — не понял я.

— Это значит, что человек малодушный, — просто ответил водитель. — Вот погань к нему всякая и пристала.

Я не ответил. Водитель тоже некоторое время молчал. Машина катилась по пустым улицам, шины мягко шуршали по влажному асфальту. Впереди мигнул светофор, сменив цвет с красного на зелёный, и водитель прибавил газ, чтобы мы проехали перекресток без остановки.

— Вы, небось, из духовных? — вдруг спросил он.

— С чего вы взяли? — удивился я.

— Да крест у вас на браслете, — просто ответил водитель. — И адрес… там же синодальное место какое-то, нет? Навигатор так отмечает.

— Мастерская, — поправил я. — Я реставратор.

От этих слов, сидевший за рулем даже оживился:

— Иконы в божеский вид приводите? — уточнил он и покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Иконы, мебель, табакерки и другие старинные предметы, которые дороги хозяевам как память.

— Дело благое, — одобрил собеседник кивнув. — У матери дома старинный образ есть, Богородица с младенцем. Потемнел весь, ничего на нем уже почти не разобрать. Он ей еще от бабки достался. Я бы его отреставрировал с удовольствием, да мать говорит, мол, трогать нельзя, грех большой переделывать. А я думаю, что может, грех — это как раз святыню держать в таком виде.

— Все зависит от состояния, — ответил я. — Иногда, и правда, лучше не трогать. А прой обязательно нужно вмешаться. Осторожно укрепить и почистить. Главное — не доверять вещь первому попавшемуся умельцу, который обещает за день сделать ее «как новую».

Водитель фыркнул.

— Это да, — ответил он. — У нас сосед так самовар «обновил». Была старинная вещь, с клеймом. А после работы стал выглядеть как чайник из дешёвой столовой.

— Так тоже бывает, — согласился я.

— Тогда, можно я к вам как-нибудь обращусь с тем образом? — осторожно спросил он. — Не бесплатно, понятное дело.

— Обращайтесь, — сказал я. — Тем более, адрес вы теперь знаете.

Водитель кивнул, остановился на обочине:

— Алексей Петрович, значит? — уточнил он, вынимая из бардачка потрепанный блокнот.

— Да.

— А меня Сергей Ильич зовут, — ответил водитель, переписывая адрес на клеточный лист. — Отзывы о вашей мастерской хорошие. Если я вам образ привезу, вы уж посмотрите по-честному. Если нельзя трогать, так и скажите.

— Обязательно скажу, — пообещал я.

— Вот за это уважаю мастеров. Настоящий специалист не тот, кто всё подряд в работу берет, а тот, кто знает, когда лучше не лезть.

Я усмехнулся.

— Интересная формулировка.

— Так жизнь научила, — важно ответил Сергей Ильич. — Я раньше тоже за всё подряд хватался. А потом понял: чужое дело лучше доверить тому, у кого руки под это самое дело заточены. Иначе выйдет как с самоваром.

Мы негромко рассмеялись. И напряжение, которое держалось во мне после посещения лекарни, понемногу отступило. Разговор с водителем выдался неожиданно тёплым, без лишних вопросов или попыток залезть в душу. Сейчас были просто ночная дорога через мокрый город и человек, который за годы за рулём, похоже, научился понимать пассажиров лучше многих лекарей-душеправов.

Я откинулся на спинку сиденья, вспомнив Мещерского. Признаться, до визита в клинику ожидал увидеть кого угодно, но не того человека, с которым только что разговаривал. От прежнего Павла Аркадьевича почти ничего не осталось. Исчезли нервозность, тревога, постоянное внутреннее напряжение. Даже голос стал другим.

И это очень радовало. Потому что всё это время где-то глубоко внутри меня сидело неприятное чувство вины. Я понимал, что поступил правильно, вызвав жандармов. Но от этого легче не становилось. Может быть, ему тоже нужны были именно такие простые разговоры. Без настороженных взглядов и ожидания очередного срыва. Беседы в которых его будут слушать как обычного человека, а не как проблему.

— О знакомом задумались? — заметив мое состояние, уточнил Сергей Ильич.

— И о нём тоже, — не стал лукавить я.

— Бывает. К вечеру мысли сами в голову лезут. Днём их шумом забивает, а ночью — пожалуйста, слушай весь концерт.

— Очень точное описание, — согласился я.

— Говорю же: слишком я давно на свете живу. Да и в извозе не первый год. Тут хочешь не хочешь, а философом станешь. Особенно когда пассажиры молчат.

Машина свернула на знакомую улицу. И Петербург словно стал менее чужим. А через несколько минут показался забор родного дома.

— Здесь остановите, пожалуйста, — попросил я и Сергей Ильич послушно притормозил у калитки. Обернулся ко мне и произнес:

— Приехали.

Я улыбнулся:

— Спасибо.

Достал из кармана бумажник, расплатился, добавив немного сверху.

— Вот, — протянул купюры водителю, и тот покачал головой:

— Многовато дали, барин.

— Это за философию, — успокоил я Сергея Ильича.

— Тогда принимается, — улыбнулся он и поспешно убрал купюры в карман. — А с образом я вам как-нибудь позвоню.

— Звоните, — ответил я, открыл дверь и вышел из машины.

Ночной воздух снова коснулся лица прохладой, но теперь она уже не казалась такой резкой. Такси мигнуло фарами, развернулось и покатилось прочь. Я же открыл калитку и вошёл во двор.

На мгновение остановился, взглянул на дом, в одном из окон второго этажа едва заметно теплился свет. Невольно улыбнулся, и направился к крыльцу.

* * *

Дом встретил меня тишиной. Где-то едва слышно тикали часы, в коридоре пахло деревом, старой полировкой и чуть-чуть — травяным чаем, который Настя, видимо, заваривала вечером и оставила для меня.

Я прошел в гостиную. В комнате царил полумрак, но включать свет мне отчего-то не хотелось. Усмехнулся: на столе, за которым обычно сидела секретарь, и правда лежала записка.

«Ушла, так тебя и не дождавшись. На кухне заваренный чай, надеюсь, он дождется тебя теплым».

— Вернулись? — раздалось за спиной.

Знакомый голос заставил меня обернуться. Татьяна Петровна сидела на лестнице, чинно поджав лапы. И в свете уличного фонаря ее стеклянные глаза казались почти живыми. Очень внимательными.

— Так