Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

Все эти провокации (а они вовсе никакие не провокации) перещеголяли бы дада, если бы дада давно уже не оставило поле боя. Напрашивается вывод, что сегодня людям необходимо нечто осязаемое, предметный материальный объект, за который можно ухватиться в поиске опоры для самоутверждения в собственной земной реальности. Как будто в наши дни человек может самоутвердиться только через контакт со своими пятью чувствами, поскольку в нем самом всё исчезло и стало ненадежным. Пустота, которая пробивается наружу, потребность доказать свое существование в объекте, поскольку субьект – сам человек – пропал.

Страсть, радостный энтузиазм вокруг происходящего – доказательство необходимости такого смещения как «последней надежды». Разве это не печально?.. Как бы весело это ни выглядело.

В этом переплетении различных влияний и эффектных трюков, спонтанностей и ярмарочной шумихи существенное место занимает внезапная находка. Съеденный завтрак возлюбленной наклеить на поднос, поднос поставить на стул, а стул подвесить на стену (где раньше висела репродукция Сикстинской мадонны или хотя бы Швиттерс, который теперь – из-за близкого происхождения – обозначен и заклеймен как реакционер). Это действует успокоительно: видеть, что есть яйца, кофе и сигареты. Сорок два года назад Иван Пуни наклеил на холст пустую тарелку (как чей-то завтрак?). Но в 1918 г. Россия находилась посреди революции, одна картофелина в день – это было много. Пустая тарелка была вызовом (чему бы то ни было), солидный завтрак – удовлетворение чего бы то ни было, и кого бы то ни было. Повторение темы через сорок лет не улучшает ее, а лишает смысла, демонстрирует «опустошенное существование», вакуум.

Наша современность (мы?) стала такой охочей до современности, что для нас священна даже крышка унитаза, мы хотим не только видеть ее на картине, но и иметь ее в реальности.

Это мое афористическое преувеличение словно по волшебству стало реальностью. Ман Рэй «выставил» ее в качестве ударного экспоната, выбрав для нее французское название “Marteau” 260 (см. илл. 110). Но он имел на это привилегию. Ведь еще 50 лет назад, в то время, когда он подвергался бессовестным нападкам, он уже делал то, что сегодня стало признаваться как заслуга. Его крышка унитаза – это «анти садовый гном», констатация того, куда мы пришли сегодня, как в искусстве, так и в антиискусстве.

В лондонской «Таймс» кто-то написал, что мы с нашим неодада скатились в искусстве – от 150-летней культуры вина до культуры кока-колы. Правда, течение неодада распространено в Англии, Франции, Германии и Швейцарии, а кока-кола, как мне кажется, все-таки по сути американское понятие. Не потому, что оно здесь возникло (слово поп-арт пошло от англичанина Эллоуэя 261), а потому, что оно нацелено на заводскую штамповку нашего образа жизни и способа мышления, потому что оно сделало ширпотреб предметом притяжения – и даже любви и восхищения. На месте садовых гномов вчерашнего дня – сегодняшние банки из-под пива, отходы технической цивилизации всех видов, стиль 20-го века (?) с его продуктами и средствами, с его умом и нездоровым образом мысли, с его сюжетами и подонками как новым ландшафтом.

В каталоге галереи Сиднея Джениса в Нью-Йорке «Новые реалисты» среди 54 выставленных произведений насчитывалось с десяток работ, связанных с продуктами питания. Ольденбург: Плита и кухонный шкаф; Райс: Супермаркет; Ротелла: Кофейные чашки; Тибо: Салаты, бутерброды и десерт; Индиана: Ломоть черного хлеба с требованием: “Etat!” (Ешь!); – Вессельман: Натюрморт с гамбургером, кофе, томатным соусом и т. д.; – Атфелд: Ночной столик с содержимым; – Сегал: Обеденный стол. Наряду с этим есть цветные губки, ножи и вилки, но также секс: 30 Мэрилин Монро на одной картине 262.

Если посмотреть со стороны, эти новые поп-люди избрали себе Марселя Дюшана в качестве святого и покровителя и по справедливости поставили его в почетную нишу. Но Дюшан из этой ниши быстро вышел. В одном письме от 10 ноября 1962 г. он пишет мне: «Это неодада, которое теперь называет себя новым реализмом, поп-артом, коллажем и т. д., есть дешевое развлечение и живет тем, что делало дада. Когда я открыл „реди-мейды“, я замышлял обескуражить эстетический балаган. А они в неодада используют реди-мейды, чтобы открыть в них „эстетическую ценность“! Я бросал им в лицо как вызов сушилку для бутылок и писсуар, а они теперь любуются ими как эстетической красотой».

Нулевая точка

Профессор Роджер Шэттак 263, которого я слушал на симпозиуме во время выставки коллажей в нью-йоркском Музее современного искусства, с наибольшей ясностью определил истинную проблему неодадаизма. Он исходил при этом из тех вопросов, на которые Марсель Дюшан за пятьдесят лет до этого нашел свой дада-ответ в виде реди-мейда – угольная лопата, колесо, писсуар.

Какого-нибудь Сезанна, какого-нибудь Пикассо, например, – говорил он, – можно как всякое произведение искусства время от времени снова рассматривать и всякий раз получать новые ощущения, эмоции, новые переживания и новый материал для медитаций. Произведение искусства не исчерпывается многократным рассматриванием, оно даже выигрывает от этого.

Совсем иное дело с угольной лопатой, колесом, писсуаром. Они не были предназначены Дюшаном для медитаций и художественных эмоций, они были предназначены для того, чтобы шокировать, вырвать или вышвырнуть зрителя из бессмысленности застойного созерцания искусства, традиционного переживания искусства. Но такой шок неповторим. При повторном разглядывании угольная лопата, колесо и т. д. – это просто предметы обихода без каких-либо импликаций, стоят ли они в жилище на своем функциональном месте или претенциозно выставлены на выставке. Итак, они больше никоим образом не имеют антиэстетической или антихудожественной функции, а только практическую. Их художественный, А-художественный или антихудожественный характер после первого шокирующего воздействия полностью израсходован. После этого их можно выбросить, поместить в какое-нибудь хранилище или снова использовать по функциональному назначению. Былое произведение (анти) искусства само, как выразился профессор Шэттак, возвращается в состояние нуля, отскакивает к мертвой точке.

Такие произведения могут – если они являются первенцами, как произведения Дюшана – храниться в музеях, как, например, в Смитсоновском институте старые самолеты. И для произведений искусства – однодневок неплохо было бы использовать что-то вроде места упокоения. Но такой музей стал бы музеем без искусства.

Ценность демонстраций Дюшана против искусства состояла в их одноразовости. Против традиционного вида фетишей искусства он выставлял антифетиш.

Теперь же в неодадаизме происходит попытка учредить шок как самоценность. Антифетишу пытаются снова придать атрибут искусства… Но работать с шокирующим воздействием, которое больше не вызывает шока, бессмысленно. Или, как выразился Брайан О’Доэрти, критик «Нью-Йорк Таймс» 31 октября 1963 г.: «Обыватель вгоняет авангардистов в конфуз». Он выводит их из себя тем, что