Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

запрещенной степени духовного родства. – Е.С.), но сохранил прежде выдвинутое требование соблюдения эпитимьи вступающих во второй брак, и таким образом обвинение в большом прегрешении отпало». Впрочем, есть сведения, что брак объявили кровосмесительным и афонские монахи, Никифору пришлось успокаивать и их – деньгами, что отлично сработало.

Тот факт, однако, что новобрачные лгали, не только не красил их в глазах общественности, которой все было прекрасно известно, но и волей-неволей заставлял приписывать им способность к злодеяниям, в частности, Феофано, например – к отравлению Константина Багрянородного и его сына Романа. Но все это слухи, сплетни, недомолвки; а факт в том, что своего второго мужа, Никифора II Фоку, Феофано действительно убила. Не собственноручно, конечно, но полностью являясь архитектором и инициатором преступного замысла. Как же она за 6 лет скатилась от радостей Гименея к преступлению? Вот сейчас об этом и расскажем.

Начнем с того, что у Фоки и Феофано была изрядная разница в возрасте – Никифор родился в 912 г., его молодая жена – не ранее 940 г. Следовательно, в 963 г. ему был 51 год, ей – 23. Уже достаточно, чтоб показать чудовищную разницу в физиологии, душевном пыле и т. п. Весьма печально, когда встречаются царь Дадон и Шемаханская царица, особенно если она темпераментна и до афродитиных утех зело охоча. Помните?

«– Хороша ли я девица,

Шамаханская царица?

Закружилася головка?

– Что-то в печени неловко.

– Ну а что ты царь Дадон

Пел, когда бывал влюблен?

– Не припомню я никак.

– Постарайся.

– Как-то так.

Век тебя любить я буду,

Никогда не позабуду!

А как стану забывать —

Ты напомнишь мне опять!»

Это во-первых, хотя для кого-то и одного этого может быть предостаточно. Затем – Никифор Фока был не из разряда «ленивых королей» и не уподоблялся Юстиниану, правившему «с кресла». Сел вскоре после свадьбы на коня, да и отправился воевать на Восток. Кто-то из хронистов так и сказал, что он жил только для войска. Воевал весьма успешно, взял киликийский Тарс, обратив Киликию в новую византийскую фему, захватил Великую Антиохию-на-Оронте – твердыню, бывшую столицу греко-македонской, римской и византийской Сирии… Его войска успешно воевали на Сицилии, а на болгар он натравил русского князя Святослава… А ядреной молодке это, что ли, нужно?.. Один раз, в 964 г., он, правда, сумел вытащить ее с собой на войну (да еще и с детьми), но вскоре был вынужден прекратить боевые действия, чтоб доставить капризную супругу обратно в столицу. Так периодически и жили порознь.

Хорошо, порой император возвращается, и тогда… А что тогда? Да тоже, оказывается, ничего! Царя-батюшку совесть замучила за ложную клятву и жизнь с духовной родственницей. Получив по взятии Антиохии писульку какого-то монаха о своей скорой кончине, «василевс впал в уныние и печаль. Он решил никогда более не отдыхать на своем ложе, а спал на шкуре барса и пурпурном войлоке, расстелив их на полу, укрывал же он свое тело плащом своего дяди монаха Михаила по прозванию Малеина. Он спал таким образом до наступления одного из праздников господних, когда намерен был причаститься непорочных христовых тайн» (Лев Диакон, «История», V, 5). Никифор действительно имел склонность к аскетизму – в его погружении в мистицизм в свое время сыграли большую роль смерть жены и единственного сына – но вряд ли это было основной причиной. Кроме того, своему другу-монаху он сообщал о намерении жить с Феофано, «как брат с сестрой», т. е. без секса. Так что вскоре императрица почувствовала себя обманутой, и тем страшнее, что именно как женщина; в общем, молодая страстная супруга была в полном расстройстве, что ее муж почивал не в ее объятиях, а, облаченный во власяницу, на полу в звериной шкуре. Такова наша точка зрения. Ш. Диль, однако, совсем отрицает романтический элемент в этой истории – со стороны Феофано[88]: «Она поняла, что для упрочения за собой престола ей следовало иметь Никифора на своей стороне, и, конечно, такая хорошенькая и изящная женщина, как она, решила, что задача уж не из таких трудных. Как бы то ни было, по настоянию императрицы и несмотря на сопротивление первого министра (так скверно-анахронистически в переводе именуется Вринга. – Е.С.), Фока был вызван в столицу, и, по-видимому, без большого труда царица заворожила его своей красотой и сделала своим сторонником. “Ни для кого не было тайной в Византии, – говорит Шлюмберже, что пленительные чары восхитительной царицы произвели на простую душу сурового доместика восточных схол неизгладимое впечатление”. Можно действительно предполагать, хотя современники мало говорят об этом, что, войдя сначала просто в деловые и служебные сношения с регентшей, Никифор скоро открыл свою любовь и прямо заявил, что готов на все, лишь бы заслужить ее. Ничто не дает права думать, что Феофано платила ему тем же: она никогда его не любила; но она почувствовала силу, какой он располагал, и всю выгоду, какую она могла извлечь из нее для своих интересов и для своего честолюбия. Из политических видов она поощряла его страсть, точно так же, как из политических видов позже вышла за него замуж». Может быть. Но Диль опускает один серьезнейший фактор – убийство Фоки, организованное его супругой 6 лет спустя. Так-то, если разобраться – чем был бы Никифор плох для Феофано и далее в роли василевса, защитника прав ее детей[89]? Блестящий воин и полководец подходил бы для этого идеально, какая разница, какой там из него кочет… Но именно любовная обида, неудовлетворенность молодой похотливой самки – и ничего более, толкнули Феофано на преступление.

Так могла бы выглядеть императорская чета – Никифор и Феофано. Художник В. Горанов

А заодно укажем, что, кроме всего вышеуказанного, Никифор стал непопулярен в народе. Правда, народ сам в этом отношении совершенно непостоянен, как свидетельствует вся византийская история, и нередко разрывает на части того, на кого недавно практически молился; любит подонков, хороших убивает… Но здесь Фока надавил на самую больную мозоль – хлеб. Его брат Лев откровенно им спекулировал, скупая задешево и продавая втридорога, а тень падала и на Никифора (см.: Лев Диакон, «История», IV, 6). Скилица сохранил совершенно потрясающий эпизод: «(Никифор) и его брат Лев, перейдя словно на положение лавочника в харчевнях, наполнил вселенную множеством различных бедствий. Их ненасытную жадность горожане удачно высмеяли. Однажды император находился в поле, обучая войско, когда к нему подошел седовласый