Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

старик и попросил принять его в число стратиотов (т. е. воинов. – Е.С.). Император сказал ему: “Ты же старик, как ты можешь требовать, чтобы тебя причислили к моим стратиотам?” Тот остроумно ответил: “Я сейчас стал значительно сильнее, чем когда был юношей!” И в ответ на вопрос императора: “Как это?” он сказал: “А потому, что раньше купленный за номисму хлеб я носил, нагрузив ношу на двух ослов, а в твое царствование хлеб на две номисмы я, не ощущая тяжести, могу носить на плечах”. Выслушав таким образом [скрытую] иронию, император удалился, совершенно не смущенный».

Затем Фока «неблагоразумно» ущемил интересы придворных бездельников, плебса и Церкви, сократив разного рода раздачи и пожертвования и, самое главное, как пишет Скилица, «издал закон, чтобы церкви не обогащались недвижимостями, утверждая, что епископы дурно расходуют имущества, следующие на помощь нищим, между тем как стратиоты остаются в пренебрежении». Действительно, в новелле 964 г. Никифор II отметил, что монахи и церковники «каждый день стараются приобрести тысячи десятин земли, строят роскошные здания, разводят превышающие всякую меру табуны лошадей, стада волов, верблюдов, обращая на это всю заботу своей души». Новелла запрещала основание новых монастырей и приобретение высшим духовенством и игумнами новых земель, безразлично, от крестьян или знати (причем Никифор, как динат (читатель помнит, что это – приграничный «царек»), затруднил скупку земель своих разорившихся сотоварищей по классу крестьянам и стратиотам); заодно земельная собственность Церкви была обложена им особым и немалым доходом – а что бывает, когда василевс нажимает на церковные сосцы? Правильно, он не засиживается на троне. Подзуженные сами по себе и, разумеется, духовенством, люди стали открыто поносить императора в лицо, а одна женщина с дочерью швыряла в него камни с крыши дома в праздник Вознесения, за что их обеих заживо сожгли. Боясь восстания, Никифор начал возводить вокруг дворца дополнительную стену, законченную, по иронии судьбы, в тот самый день, когда ему было суждено погибнуть.

Сложно сказать, когда именно императрица сошлась с Иоанном Цимисхием – родственником Никифора, в свое время фактически организовавшим его провозглашение войском императором, об этом было сказано ранее. Своего дядю (или кузена) он напоминал только малым ростом (само его прозвание, Цимисхий, переводится, как «башмачок», «маленькая туфелька»). В остальном он был полной противоположностью – щедрый щеголь с ухоженной бородкой, любитель плотских удовольствий. И моложе дяди на 13 лет… Сложно сказать, когда меж двух мужей пробежала черная кошка. Так или иначе, Никифор сместил родственника сначала с должности доместика схол Востока, назначив логофетом дрома, а затем и вовсе отстранил от всех дел, снял со всех постов и отправил в ссылку в Халкедон – благо недалеко, напротив столицы. Оттуда легко можно было проникать к императрице в покои… Там не только была арена прелюбодеяния, но и место составления заговора против Фоки.

И вот Лев Диакон начинает свой трагический рассказ с хлопот Феофано перед Никифором за своего любовника, а завершает кровавой и гнусной расправой над героем стольких войн; его подробное изложение, напомним, тем более ценно, что это не фантазия позднего летописца, а записи современника: «В те же дни переселился из этой жизни кесарь Варда, отец василевса Никифора, проживший на свете более девяноста лет, созревший и состарившийся в многочисленных сражениях, увенчанный благодаря славным воинским подвигам множеством побед. Оплакав, как подобает, смерть отца, государь проводил его тело от дворца до самого дома, стоявшего в южной части города, на крутой дороге, ведущей к морю, где простирается гавань Софии, и уложил здесь в гробницу.

Золотой тетартерон Иоанна Цимисхия со сценой его коронования Богородицей

Спустя несколько дней, когда скорбь василевса по отцу несколько улеглась, василисса Феофано, воспользовавшись удобным случаем, пришла к нему одна и с большой силой убеждения неотступно просила, заклинала и слезно молила о прощении магистра Иоанна, прозванного Цимисхием. Приводя при этом следующие законные основания, она говорила: “Во всех своих решениях ты, государь, соблюдаешь меру и достоинство, тебя считают воплощением справедливости и непревзойденным образцом целомудрия; почему же ты оставляешь без внимания столь благородного и доблестного мужа, отличающегося славными подвигами и непобедимостью в битвах? Почему ты допускаешь, чтобы он валялся в грязи наслаждений и вел жизнь изгнанника и бездельника? Ведь он в расцвете лет и полон сил, к тому же он – двоюродный брат твоего величия и ведет свое происхождение от блистательного рода. Вели ему, если тебе угодно, как можно скорее приехать к нам из деревни, в которой он теперь живет, и вступить в супружескую связь с девицей из благородных. Ведь ту, с которой он был соединен брачным законом, сразила, как ты знаешь, жестокая, разлагающая члены смерть. Послушай же меня, государь, последуй моему верному совету. Не допускай, чтобы дерзкие языки насмехались и издевались над мужем, происходящим из твоего рода и восхваляемым всеми за его ратные подвиги!”

Вот какие речи пустила в ход Феофано и, как всегда, очаровала василевса, сверх меры преклонявшегося перед ее красотой и чрезвычайно к ней благосклонного. Она убедила его тотчас же вызвать Иоанна и вернуть его в Византий. Приехав в столицу, Иоанн предстал перед василевсом и, получив дозволение бывать во дворце каждый день, сейчас же удалился домой, но потом беспрестанно являлся в царский дворец. Будучи человеком горячим, смелым и удивительно склонным к необыкновенным, дерзким предприятиям, он нашел средство проникать в покои августы через подготовленные ею тайные входы, чтобы вести с ней переговоры о свержении василевса Никифора с престола. Для этого он посылал к ней от времени до времени сильных и опытных в ратных делах мужей, которых она укрывала у себя в темной каморке. Когда их злодейское сообщество было уже чревато бедствием и ужасным преступлением, готовясь породить страшное беззаконие, они, собравшись на обычную свою сходку, решили устранить василевса Никифора от власти. Придя затем к себе домой, Иоанн позвал Михаила, по прозванию Вурца (тоже был отставлен Никифором от должности вместе с Цимисхием. – Е.С.), и Льва Педиасима. Запершись в его покоях, они обсудили убийство василевса Никифора.

В то время наступил десятый день декабря. Говорят, что вечером, во время молитвы, один из клириков царского дворца вручил Никифору записку, в которой сообщалось следующее: “Да будет тебе известно, государь, что этой ночью тебя ожидает жестокая смерть. Для того чтобы убедиться в этом, прикажи осмотреть женские покои; там спрятаны вооруженные люди, которые собираются тебя умертвить”. Прочтя это письмо, василевс приказал главному постельничему Михаилу произвести тщательные поиски этих людей; но Михаил,