Господин следователь 16 - Евгений Васильевич Шалашов

собака. Запишите, а я вам все подпишу, и больше мне вопросов не задавайте. Устал я… И вы, господин следователь, можете на меня лишнее время не тратить. А желаете, я вам в вашем протоколе распишусь, в конце каждой страницы, а вы уж потом сами все впишете, что вам нужно?

— Нет, Илья Александрович, так нельзя. А Синявский, он не майор, а поручик, — поправил я подследственного. — Майором для солидности представлялся, чтобы пыль в глаза пускать. Все-таки, поручик для его возраста несолидно, а майор — самое то. Как-никак штаб-офицерский чин.

— А мне все едино. Подлец, он в любом чине подлецом остается. И убил я его намеренно.

Эх, Илья Александрович, сам ты себе сразу пожизненную каторгу шьешь. Умысел на совершение убийства, никакого сожаления и раскаяния. Сейчас отставному коллежскому советнику все равно — хоть виселица, хоть плаха, но что потом?

Нет, пожизненную каторгу ему не назначат, но с таким отношением к своей судьбе годиков… восемь он огребет. Или пять. Но это как адвокат постарается, в каком настроение присяжные заседатели придут, что суд решит. Вот только, если подсудимый во время процесса будет настаивать, что замыслил преступление давно, и явился с конкретной целью убивать, никто его спасать не станет.

А у Доронина депрессия, когда ни с кем говорить не хочется. И вещать пожилому человеку, что он жив, что нужно радоваться самому факту существования, и жить дальше, бесполезно.

— Илья Александрович, понимаю, что вам сейчас ни с кем общаться не хочется, но в двух словах… Синявский вам что-то пообещал или в чем-то вас убеждал? Он ведь себя за участника Ахал-Текинской кампании выдавал, верно, говорил, что был знаком с Александром Ильичом, уверял, что ваш сын жив?

Судя по быстрому взгляду, который бросил на меня Доронин, я угадал верно. А что здесь угадывать-то? Илья Александрович ходил на спиритические сеансы вовсе не для того, чтобы пообщаться с сыном, ушедшим в иной мир, а чтобы убедиться, что сына там нет. А такие мрази, как Синявский, умеют находить болевые точки в душе человека, а потом умело ими манипулировать.

Но у отставного коллежского советника все равно не было желания разговаривать. Он только губы скривил и хрипловато буркнул:

— Я сказал, записывайте, как вам угодно, а я подпишу. И чем скорее меня на каторгу отправят, тем лучше. Видеть я никого не хочу, и разговаривать ни с кем не желаю.

— Возраст у вас не тот, чтобы на каторгу идти. Да и обидно, что за негодяя придется наказание получать.

Вот ведь, пытаюсь я его разговорить, пытаюсь. А от него, словно горох от стенки. Никакого понимания текущего момента. Напомнить, что я ему доброе дело сделал, похороны жены оплатил? Неблагородно, конечно напоминать о добром деле, так я в благородство не играю, я дело делаю.

И как мне человека из депрессии вывести? Обычно, в таких случаях, ходят к психологам, пьют антидепрессанты, но у нас эпоха иная, все сами, без наворотов и науки. На дворе последняя четверть девятнадцатого века, доктор Фрейд еще свое учение не создал, и химия у нас не на том уровне, чтобы пилюли от плохого настроения создавать.

Подождать недельку-другую, может и отойдет, но лишний раз идти в предварительную тюрьму желания нет. Я тут и так почти что сиделец. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Поэтому я встал, открыл дверь и подозвал надзирателя, ошивавшегося в коридоре, рядом с камерой. Ему бы полагалось подальше стоять, возле решетки, перегораживавшей коридор, а он тут. Неужели пытается что-то подслушать? Нет, скорее всего, переживает за молодого следователя, оставшегося один на один с убийцей, тем более, что у следователя батюшка большой начальник.

— Братец, ты же сумеешь нам в допросную чаю организовать? — спросил я, а дождавшись изумленного кивка надзирателя, дополнил и уточнил заказ: — Чаю покрепче, не из банного веника, и чтобы стаканы чистые были, и лафитник водочки. И булку белую, можно с маслом.

Свое распоряжение закрепил темно-зеленой «трехой», а потом добавил к ней еще и беленький рубль.

— Сдачи не надо, — зачем-то сказал я, прекрасно зная, что сдачи в таких учреждениях не дают.

Цены в тюрьмах другие, повыше, нежели на воле, но на четыре рубля можно и тут банкет организовать, а не то, что пару стаканчиков чая и рюмку водки. Водку я с подследственным пить не стану, нельзя, а вот чайку попью. Разумеется, чаепитие тоже не приветствуется, но прямого запрета нет, а заказ я делаю за свой собственный счет. Стало быть, в получении взятки в виде чая с булкой меня никто не обвинит, а по всему остальному пусть идут лесом.

Сделав заказ, я уселся напротив подозреваемого, помолчал, потом попросил:

— Илья Александрович, пока чай ждем, мне нужно ваши данные записать.

— Приставучий вы, господин следователь. Я же вам сказал, что нет у меня желания разговаривать. Это я не только про вас, про всех.

Спорить и уговаривать не стал, а только кивнул, открывая протокол и начиная заполнять шапку. — Значит, Илья Александрович Доронин, православный, шестидесяти…

— Шестидесяти трех лет, — подсказал Доронин. Горько усмехнувшись, добавил: — Вдовец.

Остальное я уже знал. Потомственный дворянин, отставной чиновник МПС, коллежский советник. Можно потихонечку задавать наводящие вопросы.

— Вы с Синявским-то давно знакомы?

— Точно не помню, но года четыре, или три.

Ага, похоже на правду. И у меня уже кое-что для протокола есть.

— Как я понял, после знакомства с Синявским вы из хорошей квартиры на Арсенальной набережной съехали? В долги залезли?

— Нет, мы с ним познакомились, когда я в отставку вышел, и мы с Машей на другую квартиру съехали. Но и та квартира была хорошая, только поменьше. А в долги я потом залез, позже.

Сколько получает коллежский советник? Ясно, что побольше, чем я, но у него нет дачи от государя, зато имеется серьезная выслуга лет, а еще право бесплатного проезда по железной дороге внутри империи, и раз в год может съездить за границу за счет МПС. Допустим, тысячи полторы в год он получает. Вернее, получал, потому что выйдя в отставку, пенсия составит половину прежнего жалованья. Допустим, рублей восемьсот в год. Деньги хорошие, но содержать квартиру в семь комнат накладно, а главное, зачем на двоих такая квартира?

Нашу намечавшуюся беседу (ну не допросом же называть?) прервал надзиратель, внесший в камеру поднос, на котором стояли две жестяные кружки с чаем, тарелка с белой булкой, вазочка с икрой, а еще графинчик с водкой и граненая рюмка.

— Простите, Ваше Сиятельство, коровьего масла нет, только икра, — повинился