Наставник во Христе - Мария Корелли

будут» [122]! – процитировал аббат. Он все так же загадочно улыбался, но видно было, как тяжело ему дышать, да и лицом он стал бледнее прежнего. – Прошу вас, господа, отпустите этого юношу! Я отказываюсь возбуждать уголовное дело против того, кто есть кровь от крови и плоть от плоти моей! Я беру на себя ответственность за его поведение в будущем, я в ответе за его прошлое. Он – мой сын!

Глава XIV

После никто не мог понять, почему плотная толпа вмиг рассеялась, едва аббат Верньо сделал свое заявление. В течение нескольких минут все глядели на темнобрового юношу в деревенской одежде, который едва не стал отцеубийцей, и на аббата, который публично признал его своим сыном и освободил. Кафедра была взята в плотное кольцо. И вдруг все ринулись к дверям. В такой давке запросто можно было получить увечье или даже расстаться с жизнью. Кардинал Бонпре, растроганный до глубины души, заслонил собой Анжелу, но прежде, чем он успел решить, как безопаснее выбраться из церкви, путь им обоим стал прокладывать Мануэль. Почти бесшумно, даже робко шагал он – и толпа расступалась перед ним, словно послушная беззвучному приказу некоей силы, которой нельзя не подчиниться.

Восхищенные взгляды устремлялись на мальчика, чье лицо лучилось умиротворением и кротостью. Он спас жизнь аббату Верньо, шептались вокруг; он взлетел по ступеням кафедры, заслонил аббата от предназначенной ему пули. Кто этот мальчик? Откуда он взялся? О нем знали только, что он сопровождает кардинала, истощенного вечной аскезой, – того самого, которому знаменитая Соврани доводится родной племянницей. Эта скудная информация передавалась из уст в уста, между тем как Феликс Бонпре и Анжела медленно продвигались к выходу следом за Мануэлем. Заодно с этими тремя покинул церковь и благоговейный настрой – каждый, работая локтями, спешил скорее оказаться вне церковных стен, где вольготнее было бы обсуждать происшествие.

– C’est un drame! Un veritable drame! [123] – выдал Мироден, оказавшись лицом к лицу с маркизом Фонтенелем.

Тот округлил глаза – столь сильно было его возмущение.

– Вы дерзнули заговорить со мной, сударь? – процедил Фонтенель, надменно оглядывая актера с ног до головы.

– Да, я заговорил с вами, маркиз! – отвечал Мироден. – Я имел в виду, что публичная исповедь нашего бесценного аббата Верньо вполне достойна стать сюжетом пьесы!

– Для Церкви это пренеприятнейший скандал, – сухо заметил Фонтенель.

– Да, – продолжал Мироден, не смущенный холодностью маркиза. – Будь подобное признание только одной из сцен в пьесе, его восприняли бы спокойно. Шалости представителей актерской братии только способствуют тому, чтобы на земле не перевелся народ. Совсем другое дело – шалости священнослужителя. Каждая из них способна пошатнуть основы Вселенной!

– Это вопрос нравов и обычаев в том или ином обществе, – изрек Фонтенель. – Имею честь пожелать вам доброго дня, сударь, – добавил он, намереваясь идти своей дорогой.

– Минуточку, господин маркиз! – улыбнулся Мироден. – Изволили вы замечать, что мы с вами выглядим почти как братья? Полагаю, сходством лиц дело не исчерпывается – нас роднит и сходство темпераментов!

Карие глаза Фонтенеля гневно сверкнули.

– Вы ошибаетесь, – отчеканил он. – Не так уж редко встречается внешнее сходство между людьми, которые не состоят в родстве. Что до темпераментов, между мной и вами нет ничего общего. Ровным счетом ничего!

И снова Мироден усмехнулся.

– Как вам будет угодно, маркиз! – протянул он и с ехидным видом приподнял шляпу. – Au revoir! [124]

Фонтенель был слишком раздосадован, чтобы ответить на эту сомнительную любезность. Уже сам тот факт, что актер заговорил с ним, не будучи ему представленным, Фонтенель счел неслыханной наглостью. Конечно, Миродену, как и другим театральным знаменитостям, позволительны вольности, которые обывателям заказаны. Даже принц крови, чья драгоценная особа непреодолимыми стенами защищена от подданных, хотя бы и выдающихся, снисходителен к лицедею, ныне заменившему придворного шута. Лицедей допущен ко двору – нередко даже со своей любовницей. Щепетильность, даже брезгливость маркиза Фонтенеля вряд ли была оправданна, однако он брезговал очень многими знакомствами. Зная про себя, что роль светского льва удается ему ничуть не хуже, чем Миродену – все его роли на театральных подмостках, маркиз, однако, хранил в душе задатки истинного джентльмена. Понимая, что он столь же вульгарен, как и Мироден (ибо страсти его основаны на одной чувственности, а чувственность в чистом виде вульгарна), маркиз все-таки не приравнивал себя к Миродену – сделать это не давало врожденное благородство (увы, спавшее крепким сном). Теперь, шагая по улице, маркиз выше обычного держал свою аристократическую голову, в сердце же у него бушевал гнев – на всех и вся, но более всего – на себя. Проповедь аббата Верньо задела Фонтенеля за живое, причем не раз, ну а финал так просто взбесил.

«Какая глупость! – думал он, входя в свои роскошные апартаменты и почти падая в кресло, изнуренный собственной злостью. – Этот Верньо, видимо, рехнулся! Он словно бахвалился тем, что ничуть не лучше своей паствы, – ну не идиот ли он после такого заявления? Где это слыхано, чтобы прелат Римско-католической церкви публично признал своего незаконного сына[125]! И чего он добился, этот Верньо? Дополнительно скандализировал Церковь и навлек позор на себя. Хорошенькое дело!»

Фонтенель закурил, в своем раздражении делая слишком частые, судорожные затяжки. Его моральный кодекс летел в тартарары, всякая самая простенькая мыслишка была подобна иголке, и Фонтенель ежился и подергивался, словно его жалили в самые чувствительные места. Общее недовольство усугубилось пренеприятнейшей догадкой: он влюблен, влюблен по-настоящему, вопреки своим убеждениям и планам. В наше время слово «влюблен» используется для описания целого ряда куцых, скоротечных страстишек, поэтому его следует сопровождать наречием «по-настоящему», дабы стало ясно, что страстишка, возможно, затянется на некоторый срок. Увы, как правило, дальше этого «возможно» дело не идет. Какого дьявола Сильви Эрменсштайн отказалась действовать по привычной схеме – не упала Фонтенелю в объятия, чтобы с таким же смирением оставить его в покое по первому требованию? Для маркиза – сплошное удовольствие и никаких хлопот, ну а для Сильви… Что ж, Сильви и сама очень скоро оправилась бы от этого приключения! Так нет же: она стала упирать на собственную добродетель! Женская добродетель! И где? В Париже! И когда? В наши дни! Может ли быть аргумент более нелепый, более абсурдный?

«Я словно угодил в монастырскую школу для девиц, – ворчал себе под нос Фонтенель. – Сильви сбежала в страхе перед “падением”; Анжела Соврани, образчик женской чести, корит меня взором этих своих глазищ, а нынче Верньо, который до сих пор считался