Наставник во Христе - Мария Корелли

– Дядя всегда старается представить, как рассудил бы Иисус Христос, – отвечала Анжела. – Каждой душе, трепещущей от боли и раскаяния, он повторяет слова Христа: «Прощаются тебе грехи твои; встань и иди» [128]. Он поднимает падших. Он не карает свыше того наказания, которое грешники уже понесли.

– Вот как! И что же, такой человек годится в кардиналы? – усомнилась княгиня.

Ей достался быстрый взгляд Анжелы, на ответ времени не было, ибо вошел лакей и объявил:

– Монсеньор Моретти!

Анжела содрогнулась при этом имени.

– Моретти! – выдохнула она. – Я думала, он уехал из Парижа!

Прежде чем Анжела успела продолжить речь, явился визитер собственной персоной. Он был высок, сухопар и смугл. Узкое лицо выдавало в нем уроженца Тосканы, небольшие глаза говорили о коварстве, а их блеск вызывал ассоциации с речной галькой, мокрой и холодной. Моретти вступил в мастерскую этаким воплощением больного самолюбия (манера держаться, вообще свойственная итальянцам) и в ответ на приветствия Анжелы и Луизы д’Аграмонт небрежно осенил обеих крестным знамением.

– Извините за вторжение, дамы, – заговорил он металлическим голосом. – До меня дошла весть, что аббат Верньо находится в этом доме и что кардинал Феликс Бонпре не расставался с ним с тех самых пор, – Моретти сделал ударение на слове «самых», – как имела место постыдная сцена в церкви. Мои дела здесь уже завершены, вечерним поездом я возвращаюсь в Италию. Возможно, аббат передаст через меня Его святейшеству объяснения по поводу содеянного им сегодня. С этой целью я и явился, ибо горький долг велит мне по приезде в Ватикан нарисовать, образно выражаясь, полную, детальную картину случившегося.

– Тогда вам следует лично побеседовать с аббатом, ваше преосвященство, – молвила Анжела, делая шаг из мастерской и указывая дорогу к покоям, где находились Верньо и ее дядя. – Из первых рук вы получите исчерпывающий ответ.

Моретти медлил последовать за Анжелой. Княгиня д’Аграмонт заметила, что он колеблется, и ее улыбка приобрела оттенок ехидства.

– Вы не знаете, как теперь обращаться к Верньо, – я угадала, ваше преосвященство? Разумеется, его уже нельзя величать аббатом – ведь он больше не служитель Святой Церкви! Увы! Едва человек публично скажет правду, как на него обрушиваются ужасные последствия подобной смелости!

Моретти живо обернулся к ней и прошипел:

– Сударыня, вы не являетесь истинной дочерью Церкви, и мой сан воспрещает мне вступать с вами в дискуссии.

Княгиня смотрела на него снизу вверх, и сколько же благочестия было в ее прекрасных глазах! Она даже сделала реверанс, но Моретти проигнорировал эти проявления почтительности и поспешил за Анжелой к покоям кардинала Бонпре. Не дойдя до дверей, он остановился, ибо до него донеслись голоса.

– Разве там есть кто-то еще, кроме Его преосвященства и Верньо? – спросил он Анжелу.

– Да, там Сириллон, сын аббата, – нехотя отвечала она.

Моретти помрачнел.

– Я больше не нуждаюсь ни в вашем сопровождении, ни в том, чтобы о моем приходе объявляли, – процедил он. – Аббат хорошо меня знает. – Моретти усмехнулся и добавил, выдержав паузу: – А скоро узнает еще лучше!

Жестом он велел Анжеле удалиться, пересек коридорчик, открыл дверь и поспешно шагнул в покои кардинала Бонпре.

Глава XV

Кардинал Бонпре хотел было встать навстречу Моретти, но тот, отвесив глубокий поклон, изрек:

– Не утруждайтесь, ваше преосвященство! И простите меня за то, что явился без предупреждения к самому кардиналу Бонпре – служителю Церкви, столь высоко ценимому Его святейшеством!

Кардинал Феликс ответил самоуничижительным взмахом руки. Монсеньор Моретти, чьи веки до этого момента были полуопущены, сверкнул глазами на аббата Верньо, но тот, стоявший прислонясь к книжному шкафу, не изменился в лице, не смутился. Подле аббата неотлучно держался его сын и несостоявшийся убийца, Сириллон. Его темноглазое, темнобровое лицо казалось теперь еще привлекательнее, ибо взгляд, утративший недавнюю одержимость, то и дело останавливался на отце, лучась изумлением и почтительностью. Секунды две, не более, в комнате царила тишина, ее нарушил Моретти. Ценой огромных усилий не давая прорваться бешеному негодованию, он обратился к Бонпре тоном вполне ровным:

– Без сомнения, вы, ваше преосвященство, догадываетесь о цели моего визита. Мне сообщили, что вы сегодня присутствовали в церкви Святой Девы Лоретанской и были свидетелем прискорбной речи находящегося здесь заблудшего сына Церкви…

– Позвольте! Это дело касается только меня! – перебил Верньо, делая шаг вперед. – Его преосвященство кардинал Бонпре не причастен к жестокому спору, который ведут мое «я» и моя совесть. Вы назвали меня заблудшим, монсеньор; соблаговолите объяснить, что вы разумеете под этим термином в данных обстоятельствах.

– Уже сам ваш вопрос дает представление о масштабах и безнадежности деградации, вас постигшей, – отвечал Моретти, смертельно бледнея от бессильной ярости, которую сдерживал из последних сил. – Нынче утром вы дерзнули совершить выпад против Церкви, а сцена, которая последовала за вашей непотребной речью, порочит христианское учение в целом!

– Насчет выпада против Церкви я согласен – я действительно его совершил, – спокойно молвил Верньо. – Правда, первенство тут не за мной – к Церкви имели претензии и другие проповедники. Сам Христос выступил бы против нее, если бы вновь пришел на землю!

– И вы, ваше преосвященство, позволяете в своем присутствии подобные богохульные речи? – взъярился Моретти, обращаясь к Бонпре.

– О нет, сын мой! Я спешу осудить богохульство всюду, когда сталкиваюсь с ним! – последовал ответ, причем глаза кардинала Бонпре смотрели на мертвенно-бледного Моретти с кротостью. – Однако сейчас я никак не могу признать, что наш бедный, полный раскаяния брат повинен в подобном кощунстве. Обращаясь сегодня к пастве, он лишь осудил лицемерие общества в целом, а также указал на отдельные слабости и недостатки Церкви, которые следовало бы учесть и исправить. А что касается учения Иисуса Христа или Его самого как Основателя Веры, я не уловил ни единого дурного слова. Если же брать финал проповеди – сцену, которая едва не обернулась катастрофой и преступлением, – так обе стороны уже признали свои грехи и глубоко о них сожалеют.

– Никакие сожаления не могут смыть бесчестье… – завел Моретти.

– Капелька терпения, сын мой! – Кардинал Бонпре вскинул руку, намекая этим жестом, что облечен некоей властью. – Разве не сказал наш Всеблагой Господь: «На Небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» [129]?

– И этой древней, заезженной фразой вы намерены оправдать человека, который упорствует в ереси? – съязвил Моретти.

– Эта заезженная фраза произнесена нашим Учителем, – твердо отвечал Бонпре. – И она так же дышит истиной, как еще более древнее солнце, которое по старинке встает каждое утро и проливает свет все тем же