Наставник во Христе - Мария Корелли

жизнелюбом и был абсолютным комильфо, взял да и поставил на себя клеймо грешника. Поистине, такое впечатление, что некий невидимый школьный наставник пытается призвать меня к порядку посредством розог…»

На мысли о розгах мелодичный голос из-за двери испросил позволения войти. Однако обладательница голоса не стала ждать, пока ей ответят, – она действительно вступила в покои Фонтенеля. Это была очаровательная дама в амазонке, которая изумительно подчеркивала ее фигуру. С небывалым изяществом придерживая юбку одной рукой в перчатке, другую руку дама протянула маркизу, который тотчас вскочил, изогнул в поклоне свой стан и припал к ее руке губами.

– Какое удовольствие видеть вас, княгиня! Я очарован! – проговорил маркиз.

– Ах, избавьте меня от фальши, – последовал ответ, сопровождаемый ослепительной улыбкой. – Никакого удовольствия вы не чувствуете и никем не можете быть очарованы, а мною и подавно. Разве вы не заметили меня в церкви? Нет? Где были ваши глаза? О, разумеется, вы смотрели на бесподобного Верньо, который чуть было не принудил нас нынче бдеть над его гробом. Вот было бы некстати! – Княгиня рассмеялась, недобро сверкнув глазами, и продолжала: – А известно ли вам, какой он славный, этот пейзанчик, то есть несостоявшийся убийца? Я вот подумываю, не взять ли мальчика к себе в замок? Пожалуй, я бы вылепила из него нечто стоящее. Я ждала развязки, чтобы сообщить вам все подробности. Итак: папаша Верньо уехал домой со своим душкой-отпрыском, а кардинал Бонпре… Вы знаете кардинала Бонпре?

– Я наслышан о нем. Он имеет безупречную репутацию, – отвечал маркиз, подвигая кресло своей гостье. – Мне также известно, что он – родной дядя донны Соврани.

– Нынче репутация – звук пустой! – усмехнулась та, которую в свете знали как княгиню д’Аграмонт, блестяще образованную красавицу с огромным состоянием. – Репутацию вам может создать ваш собственный дворецкий – и он же может ее разрушить. Что до репутации кардинала, она уникальна. Кардинал весь состоит из благочестия; это качество сделало его знаменитым. Было время, когда я считала всех праведников ужасными лицемерами; согласитесь, что нет порока отвратительнее, чем лицемерие, вечное стремление казаться не тем, что ты есть. Так вот, я ошибалась. Кардинал Бонпре – самый настоящий праведник. Он кристально честен, он чист душой – истинный бриллиант среди наших современников.

– Оставьте вашу суровость, княгиня, – молвил маркиз. – Разве так уж трудно сыскать честность в нашем мире?

– Конечно! Ведь эта добродетель дается тяжелее прочих. – Княгиня принялась выстукивать какой-то мотивчик, ударяя по кресельному подлокотнику рукояткой своего хлыстика, усыпанной драгоценными камнями. – Недаром же я так люблю лошадей и собак – они никогда не лукавят. Видимо, я теперь проникнусь симпатией и к аббату Верньо, которого раньше терпеть не могла. Он оказался честным человеком! Сегодня, по крайней мере, он говорил с нездешней откровенностью и тем покорил мое сердце. Я пригласила его вместе с сыном к себе в замок д’Аграмонт.

– Вы удивительная женщина, – произнес Фонтенель. В его глазах уже намечался тусклый блеск ленивого восхищения княгиней. – Никто не решается делать то, что запросто делаете вы. Почему вы не заведете себе любовника?

Княгиня живо обернулась, негодование в ее взгляде было подобно вспышке молнии и произвело на маркиза сходное воздействие.

– Любовник! Тот, с кем не будет ни минуты покоя! И вы еще спрашиваете, почему я лишаю себя столь дивной компании! Ибо кто менее эгоистичен в желаниях, чем любовник? И кто так ласков, кто так бережно обращается с чувствами женщины? Фи! Милый друг, вы позабыли: я была женой покойного князя д’Аграмонта!

– Данный факт, несомненно, объясняет ваши многочисленные причуды, – улыбнулся маркиз.

– Полагаю, это так. О, Луи Прекрасный! Луи Романтичный! Луи-поэт, Луи-музыкант, Луи, который так мило философствовал, когда бывал к тому расположен! Луи, столь неотразимый при лунном свете; Луи, чья щепетильность возвышала его над простыми смертными! Луи, который, блестя глазами, полными страсти, клялся, что я для него – центр Вселенной, что он никогда не помышлял о другой женщине – и не помыслит, просто не сможет! Да, он был идеальным любовником и мужем. – Княгиня холодно усмехнулась. – Ему принадлежали моя жизнь и моя любовь, пока однажды я не обнаружила, что делю супружеские ласки со своей же молочницей, щекастой и полногрудой девицей, и что она называет моего мужа СВОИМ Луи! Тогда я решила: довольно с меня романтики. Да! – Княгиня пожала плечами, испустив легкий вздох. – Какая досада, что он умер не от чего-нибудь, а от обжорства.

Маркиз усмехнулся:

– Вы неисправимы, прекрасная Луиза! Ваши речи достойны того, чтобы доверить их бумаге.

– Неужели! А разве я этого не делаю? И разве вы, зная о моем ремесле, не завидуете моему дару? Разве в «Фигаро» уже не опубликованы мои многочисленные эссе? Кстати, я вам не давала разрешения называть себя просто по имени.

– Я молю о прощении! – Фонтенель сложил ладони, изображая раскаяние.

– Что ж, возможно, вы его получите. А пока я хочу попросить вас об одном пустячке.

– Всегда к вашим услугам, сударыня! – воскликнул Фонтенель, отвешивая глубокий поклон.

– Опять эта театральность! Ваше сходство с Мироденом прямо-таки тревожит: бойтесь переступить черту и окончательно ему уподобиться. Да и как вы смеете, не собираясь оказывать мне услугу, заявлять обратное, да еще в такой день, который благодаря аббату Верньо я назвала бы днем истины?

– Княгиня, я протестую…

– Протестовать будете сколько вам угодно – до Рима путь неблизкий.

Маркиз опешил:

– Вы сказали – путь до Рима?

– Вот именно. Я еду в Рим, я нуждаюсь в провожатом. Поедете ли вы со мной? Тогда весь Париж заговорит о нашей связи! – Княгиня весело рассмеялась.

Маркиз молчал, сбитый с толку.

– Ну так что же? – приступила к нему княгиня. – Ах, неужели вы чувствуете нечто вроде неловкости? Быть не может! Господи, да вы и желваками играете! Следует ли понимать это как отказ?

– Сударыня, позвольте мне быть откровенным: я не поеду с вами.

– О счастье! Я раскусила вас! – Все лицо княгини засветилось от искренней улыбки. – Вы проговорились, маркиз, – продолжала она, вставая с кресла. – Вы ступили на путь исправления. Вы любите Сильви Эрменсштайн – да, вы ее любите!

– Княгиня, – начал Фонтенель, – уверяю вас…

– Не нужно пустых уверений! – Княгиня заглянула ему прямо в глаза. – Мне все ясно. Вы отказываетесь сопровождать меня, потому что боитесь, как бы об этом не стало известно графине Сильви: вдруг она неверно истолкует ваш поступок, найдет за простой галантностью что-то непристойное? Вы решили еще раз попытать счастья, но, если графиня Сильви усомнится в том, что вы – рыцарь без страха и упрека, провал вам обеспечен. Вам крайне нежелательно, чтобы графиня Сильви ставила