Наставник во Христе - Мария Корелли

древним как мир способом! Я собственной жизнью клянусь, что Верньо раскаялся глубоко и чистосердечно. Да и может ли кто-нибудь, зная, что он по доброй воле заклеймил свое имя, сомневаться в его искренности? Может ли кто не подать ему руки, дабы он поднялся, если сам Господь как раз так бы и поступил, и сказал бы: «Я не осуждаю тебя! Иди и впредь не греши» [130]?

Злобные глазки Моретти скрылись под бесцветными веками, которые подергивались, словно пульсирующее горло взбешенной змеи. Прежде чем Моретти нашел в себе силы заговорить, голос подал Верньо.

– Зачем докучать Его преосвященству моими грехами и ересями? – начал он смиренно. – Всей душой я благодарен кардиналу Бонпре за снисходительность, однако в защите, даже со стороны такого человека, как он, я не нуждаюсь. Я буду держать ответ перед Господом Богом – и только перед Ним. Церковь меня судить не вправе, ее догматы мне не указ. А что до моей сегодняшней речи, она была необходима…

– По-вашему, необходимо было бросить тень на Церковь? – перебил Моретти.

– Едва ли репутацию Церкви испортит человек, публично признавший себя недостойным ей служить, – парировал Верньо. – Лучше сказать правду и лишиться сана, чем оставаться в рядах клириков лжецом и лицемером.

– Согласно вашей же логике, вы, священник, лгали и лицемерили более двадцати пяти лет! – ядовито заметил Моретти. – Вам следовало сознаться гораздо раньше, причем не публично, а на исповеди. Есть что-то извращенное в том, чтобы перед большим скоплением народа обнажать язвы собственной безнравственности. Это недопустимо, это подлежит осуждению.

– Вы говорите – язвы? – подхватил Верньо. – Наверное, вы правы. Убийство тоже сродни гнойнику, который обязательно вскроется. Итак, моя позиция вам ясна, монсеньор. Имеете ли вы терпение выслушать объяснения?

– Имею, ибо это мой долг, – отчеканил Моретти. – Я обязан отчитаться обо всем перед Его святейшеством.

– Истинно так! Это ваш долг, но кто усомнится в том, что для вас это еще и тайная услада! – усмехнулся аббат. – Можете передать Его святейшеству следующее: я, Дени Верньо, обречен скоро умереть. Узнав, что мне отпущено от силы два года, я решил встретить смерть с чистой совестью. Смерть, монсеньор, не терпит ни лжи, ни лукавства, ни софистики! Так вот, чем больше я размышлял, тем яснее мне становилось, что я не готов – абсолютно не готов – к тому, что будет после смерти, а после нее что-то обязательно будет! И, помня за собой как минимум одну жестокую обиду, нанесенную невинному созданию, я выбрал простейший способ возместить ущерб. Когда-то я соблазнил женщину – мать этого юноши. – Верньо кивнул на Сириллона, который пока еще ни произнес ни единого слова. – Сам он еще в нежном возрасте решил отомстить за бесчестье матери. В этой драме я – главный злодей, по моей вине моя возлюбленная терпела горе, нужду и позор. Я также ответственен за то, что мой сын, одаренный, подающий надежды, много лет был обуян жаждой мести; не вселись в него этот пагубный дух, он, при его впечатляющих дарованиях, многого добился бы в жизни. Обманутая мною женщина, увы, умерла. Восстановить ее доброе имя можно было, только публично признав ее дитя – моего сына. И я его признаю – теперь уже перед вами, монсеньор, а поскольку вы – представитель папы, можно считать, что я признаю своего сына перед Его святейшеством. Таким образом, я стираю клеймо, мною же на его имени и поставленное. Говоря без обиняков, мы, мужчины, не имеем права давать жизнь человеческим существам, заранее зная, что бедняги обречены носить позорную метку незаконнорожденности. Если мы следуем заповедям Христа, то не вправе причинять вред, хотя бы и косвенный, ни единому созданию. А также не вправе спешить с выводами, даже когда речь идет о грехе.

– Грех – всегда грех, за него полагается кара, – перебил Моретти.

– Вы цитируете закон Моисея, монсеньор! Я же недаром употребил частицу «если». ЕСЛИ мы следуем заповедям Христа – вот как я выразился. Если же НЕ следуем – тогда дело другое. Тогда можно переиначивать Священное Писание так, чтобы оно служило нашим целям. Можно строить системы, гарантирующие удобство и доход, но ничего общего не имеющие с божественным духом вселенской любви и сострадания. Конечно, мой поступок – чистое донкихотство, здесь к такому не привыкли. В сложившихся обстоятельствах мне ничего иного не оставалось. В молодости я вел себя низко – на склоне лет я хотел загладить вину. По-моему, Господь ждал от меня именно таких действий и слов. Также я верю, что для Высших Сил грехи, которые мы вершим по отношению к ближним, куда тяжелее тех, что относятся к Церкви и ее догматам. Верю я и в другое: если исправлять свои ошибки, если компенсировать ущерб, смерть будет не так страшна, а Небеса чуточку приблизятся к нашим душам. А что касается моих нападок на Церковь…

– Действительно, пора бы уже коснуться ваших нападок, – заметил Моретти, блестя глазами и прерывисто дыша.

– Что до моих нападок на Церковь, я считаю их обоснованными и готов повторить слово в слово. В мире все больший размах приобретает противостояние Ватикану, заглушить его Ватикан не в силах, ибо речь идет об Истине. Да, монсеньор, слышен Божий глас, глас Иисуса Христа! Истину не задушишь, не умертвишь, ибо прошли времена ранней инквизиции! Скорее уж Господь сровняет Рим с землей, нежели допустит, чтобы умолк глас Истины, чтобы сама Истина погибла!

Моретти так и взвился:

– Ничего подобного! Наоборот, сгинут все народы, прежде чем Рим утратит свою священную власть! Ибо град сей «сделался главою угла» и «всякий, кто упадет на тот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит» [131].

– Вы так думаете? – Верньо едва заметно пожал плечами. – Ну а я считаю, что материальные силы точно так же, как силы духовные, способны восставать на грех, столь долго утаиваемый, и на лицемерие, ставшее привычным для прелатов. Я не удивлюсь, если реки вулканической лавы, что бурлят под пропитанной кровью почвой Италии, однажды сольются непосредственно там, где возведен Рим, и единым выплеском пламени, сопровождаемым громом, явят всему миру, что Вечный город вовсе не вечен! На днях ведь уже было землетрясение, пошатнувшее его стены. Каким ужасом отозвалось оно в Соборе Святого Петра! О, этот Собор с его коллекциями произведений искусства, с позолоченными усыпальницами и сокровищами, запертыми на замок! Сколь контрастирует это великолепие с бытом простых итальянцев, изнемогающих под налоговым бременем, изнуренных голодом, влачащих кандалы нищеты! Вы, кажется, готовы возразить: папа, мол, узник Ватикана [132]