Наставник во Христе - Мария Корелли

class="p1">– Знаю. Зато я обращаюсь к вам, – отчеканил молодой человек. – У меня такое же право говорить с вами, как и у вас – со мной, и такое же право отмалчиваться. По вашим словам, Церковь – это власть морали; что ж, допустим. Но загляните в прошлое и критически оцените влияние Церкви на мораль. На заре христианства, когда люди были простодушны и наивны, когда их вера в чудеса была тверда и ничем не замутнена, Церковь действительно служила щитом от распущенности, порожденной невежеством, и от первобытной агрессии. Но вскоре стяжательство, подобно заразе, проникло в кровь тех, для кого земные богатства в сравнении с сокровищами разума, сердца и души были ничтожны. Затем людьми завладел новый недуг – сухая гниль лицемерия, а там уж посыпались коварство, жестокость, беззаконие, безжалостность и прочие пороки в количестве, которое потрясло бы и самого отпетого грешника. Власть морали, говорите вы? И где же она сейчас? Взгляните на Францию, Италию, Испанию! Попытайтесь сосчитать все байки, которыми духовенство этих стран подпитывает невежество их граждан. Разве Христос хоть раз солгал? Нет. Почему тогда лжете вы, называющие себя Его последователями?

– Повторяю: я с вами не говорю и говорить не собираюсь, – изрек Моретти, и бешенство сверкнуло в его глазах. – Для меня вы еретик, пропащая душа, вам анафемы не избегнуть! Путь к спасению вам заказан, и не мое дело отпускать ваши грехи!

– Чтобы в эпоху, когда царит христианство, человеку было отказано в спасении – да это просто невероятно! – воскликнул Сириллон, и лицо его исказило презрение. – Еще удивительнее, когда сообщает об этом слуга Церкви. Пропащая душа, без пяти минут анафематствуемый [143] – вот кто я, по-вашему. Стало быть, я изгой, вроде прокаженного. И вы, как последователь Христа, должны исцелить меня от хвори, очистить от язв. Проказа отвратительна, поразила ли она душу или тело, но Христос не отворачивался от зараженных ею, не отказывал им в спасении.

– Прокаженный должен хотеть очищения! – свирепо бросил Моретти. – Если он не стремится к избавлению, никакое чудо ему не поможет.

– А я как раз стремлюсь! – Сириллон Верньо вздернул подбородок, так что его тонкое лицо стало еще привлекательнее. – Всей душой я жажду очиститься! Поможете ли вы мне? В ваших ли это силах? Я хочу гордо держать голову и уже в этом мире узреть Божественное – и не отвести взгляда, и восславить Христа за Его доброту ко мне. Он пребывает там, где царит Правда; в логове лжи Его не сыщешь! Заметьте, монсеньор, я объясняюсь словами нашего Учителя. Он сам говорил, что Дух Святой есть Дух Истины. «Когда же приидет Он, Дух Истины, то наставит вас на всякую истину» [144]. Но что же дальше? Монсеньор, весьма опасно противостоять Духу Истины, вещает ли он невинными устами младенца или зловонной пастью прокаженного! «Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; ЕСЛИ ЖЕ КТО СКАЖЕТ НА ДУХА СВЯТОГО» – то бишь на Дух Истины, называемый еще Вдохновением, – «НЕ ПРОСТИТСЯ ЕМУ ни в сем веке, ни в будущем» [145]. Ужасное проклятие, монсеньор, его не смыть даже целому океану святой воды!

– Вы говорите не по существу. – Моретти, как ни крепился, был все-таки вынужден вступить в спор и защищать свою точку зрения. – Церковь противопоставляет себя отнюдь не Истине. Она противопоставляет себя атеизму.

– Атеизму?! Да в целом мире не найдется ни единого настоящего атеиста! – с жаром воскликнул Сириллон. – Ни единого человека, который не чувствовал бы в себе и во всем сущем божественное присутствие! Случается, человеком овладевает уныние, и в досаде на лживых клириков он озлобляется, делается равнодушным и себялюбивым. Но глубинного знания о божественном начале не вытеснить, и человек хранит твердую уверенность в том, что и у него есть пусть крошечная, но собственная роль в великолепном праздничном шествии, сиречь земной жизни, ибо не просто так, не случайно послан он в этот мир. Одна «промашка» вполне может подразумевать другую, но Солнечная система устроена с потрясающей математической точностью, а значит, о случайностях и речи не идет. Сколь бы ни была у нас, людей, развита наука геометрия, сколь бы ни гордились мы логикой и разумом – подобная точность нам не по плечу. Мы с вами, монсеньор, тоже часть Солнечной системы, и у нас тоже есть свои вроде бы маловажные задачи. Но мы должны выполнить их должным образом, чтобы Верховный Владыка остался доволен. Добиться этого можно, только оставаясь честными с миром и друг с другом.

– Я-то с вами честен, – усмехнулся Моретти. – Я вам уже сказал: вы еретик, пропащий человек, которому не избегнуть анафемы. Как демократ Ги Гранди вы, конечно, упиваетесь мыслью, что отлучен от Церкви и проклят будет также ваш отец. Повторяю: Церковь – это власть морали, и поблажки тут недопустимы. Система выстроена на Священном Писании, дарованном Господом нашим, однако, чтобы слово в слово следовать Его заповедям, нам пришлось бы отыскать для себя другую землю…

– Простите, я только уточню, – перебил Сириллон. – Полагаю, вы считаете Христа Богочеловеком?

– Разумеется!

– В таком случае меня удивляет ваше заявление о поисках другой земли. Господь создал эту землю и знает, где предел нашему духовному росту. Неужели вас никогда не посещала мысль, что мы обязаны здесь, на нашей земле, слово в слово соблюдать Божественные заповеди, а если заупрямимся – пропадем?

Моретти, казалось, едва удержался, чтобы не наброситься на своего молодого оппонента; усилием воли он совладал с мимикой, сжал губы и ничего не ответил: несокрушимая логика потрясла его. Он хотел уже по привычке отыграться на кардинале Бонпре, но осекся, не успев ни звука произнести, ибо увидел Мануэля. Вероятно, мальчик – чуткий маленький страж подле кресла Бонпре – уже некоторое время находился в комнате и многое слышал. Около минуты Моретти таращился на него со смесью раздражения и невольного восхищения, наконец облизнул пересохшие губы и заговорил:

– Сколь глубока моя печаль о том, что ваше преосвященство позволяете продолжаться сему неподобному спору и не находите нужным укорить нечестивца. Полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что несете ответственность за свое бездействие?

Кардинал Бонпре медленно кивнул.

– Докладывая Его святейшеству о происшествии в церкви Святой Девы Лоретанской, я буду вынужден сообщить и о том, какую позицию вы, ваше преосвященство, заняли позднее, во время дискуссии.

– Это ваше неоспоримое право, сын мой, – отвечал Бонпре со своей извечной кротостью.

Моретти смутился. Вновь его взгляд упал на Мануэля.

– Простите, монсеньор… – внезапно и не к месту заговорил он. – Этот мальчик…

– Мой найденыш, – докончил Бонпре. –